THE GEMS (Самоцветы)

Пенаты добрые, отчизны берег милый, Поля родимые, где в юности счастливой Мой век с беспечностью покойно, мирно тёк, Простите навсегда! Окованный цепями, Я скорбь делю с слезами, И сир и одинок! Страдалец немощный, отец чадолюбивый! Кто даст тебе приют покойный и счастливый? Увы! изведать скорбь тебе назначил рок У гроба хладного вечернею зарею: Твой сын уж не с тобою, Он сир и одинок! <Владимир Раевский — Песнь невольника: Стих

      — Ах, голубое небо, ты так прекрасно, так апатично и опасно! — пел парень, полоскавши бельё с помоста на круглом сточном озере. — Ах, ветер, милый ветер, ты сильней всего беспечен!       Голос у него был тоненьким, нежным. Сильные руки, привыкшие к трудной работе, быстро-быстро двигались, драя портки, да сорочки. Старенький пральный валёк уже ломался не раз, но всё ещё продолжал верно служить хозяевам. «Хлоп-хлоп», — раздавались в тишине шлепки, а потом снова шуршание. Мешочек едкой щёлоки, надёжно спрятанный от жуков в железной банке, уже почти заканчивался, так что Пак не решался добавлять его часто, оставлял на крайний случай.       Журчала взволнованная вода, отражая прямые солнечные лучи так, что те двигались на спрятанном в тени лице хороводом. В гуще леса таился мрак, но он не пугал, скорее околдовывал своим волшебным видом. Чимин сидел на краю в одной только серой от старости рубахе, боролся с холодом от тяжёлой работы в воде. Та «рабочей» звалась, потому что носилась всюду и стиралась, можно сказать, прям на теле во время таких вот «водных процедур». Мурашки покрывали большую часть его тела, делая ту похожей на гусиную. Чимин пел, чтобы отвлечься от надоедливых мыслей, но всегда оставался начеку. В тишине, меж пения птиц, лес не скрывал от парня ни единого чужого шороха.       — Ах, природа, матушка, скажи, как поживает мой отец, — вопросил он, замирая взглядом на зеленеющих красотах и слабых волнах, отплывающим от него вдаль, в просторы прозрачного озера. Наклонился чуть вперёд, пригляделся к отражению на водной глади. Трудно было разглядеть что-то точно: огненно-рыжие, торчащие в разные стороны волосы, курносый носик да веснушки. — Похож ли я уже на него?       Но в ответ не раздалось ни звука, будто даже деревья боялись сказать что-то, боялись спугнуть или обидеть. От взбушевавшихся эмоций парень обидчиво шлёпнул ладошкой по тёмной водной глади. Глубокая печаль коснулась глаз Чимина, но он сдержал свои слёзы.       Отец, будучи ещё живым и здоровым, часто напоминал сыну о важности природы в жизни человека. Говорил, что, когда его не станет, он всегда будет оберегать сына руками природы. Будет в тени зелёной листвы беречь от жаркого дня, в воздухе оседать пылью на руках, обнимать теплом огня в суровые зимы. Будучи ещё совсем юным, Чимин не совсем понимал его слова, однако, подросши, он всё-таки осознал их важность.       «Отец не хотел, чтобы я чувствовал себя одиноко».       Быть может, дело в том, что он много читал, а может, и в том, что стал самостоятелен и силён — он не знал, однако книги действительно всегда являлись для него чуть ли не самой ценной составляющей жизни.       Раньше, когда в лесу расцветали подснежники, отец дома прижимал его к себе близко-близко, а потом дарил новую книгу, написанную нередко им же от руки. Чудесные и невероятные истории отважных героев сильнее всего нравились мальчику. Таких, как Робинзон Крузо, например. Сильный, храбрый, он был кумиром для него, личностью, которой хотелось подражать. Чимин всегда считал этого человека самым невероятным. Может быть, дело в том, что отцовская писанина была не такой интересной, как реальные книги — он не знает, однако факт остаётся фактом.       — Папа, а у меня тоже есть мама? — спрашивал как-то парень отца. — У всех зверей есть особь женского пола, у Крузо тоже, он звал её матерью.       — Да, как и у всех зверей, — говорил он почти шёпотом, а потом смотрел куда-то вдаль, замирая.       Чимин пытался узнать больше, но всегда почему-то натыкался на суровый чёрный кошачий взгляд. «Нельзя», — читалось по нахмуренным широким и жестким бровям, по суженным в тонкую полоску губам. Часто о ней хотелось многое спросить, но полученные ответы были односложными и серьёзными, даже суровыми. Пару раз мужчина даже ругал его за чрезмерное любопытство, наказывая работой в огороде или уборкой по дому — самыми неинтересными занятиями. Позднее, когда на глаза в лесу попалась погибшая утка с покусанным боком, он понял:       «Скорее всего, и она погибла когда-то, поэтому папа и не любил про неё вспоминать».       — Папа, папа, подснежники! Расцвели, уже расцвели! — притоптывая на месте, радовался мальчик. Его покрасневшие от холода ушки, как и рыжие пушистые локоны, слегка выглядывали из-под вязаной синей шапки. Отец посмотрел на сына, улыбаясь, а потом, смеясь над забавным внешним видом сына, вдруг притянул к себе для объятий.       — Не обманываешь? — заговорщицки ухмыльнулся он, от чего нижняя губа Чимина надулась в обиде.       Отстранившись, мальчик потянулся куда-то в карман:       — Ты мне не веришь, но я принёс один тебе в доказательство! — маленькая ручка в варежке протянула отцу слегка помятый подснежник, а лицо его окрасилось гордой ухмылкой. Лицо победителя. Чимин всегда был игривым ребенком.       — Ладно-ладно, держи свой подарок, именинник, — сказал папа, после чего, опускаясь на одно колено, вручил мальчику тот с поражённым выражением лица. Сынок радостно завизжал, но отец перебил. — Если ты смилуешься над поверженным королём, я разрешу тебе побаловать живот омлетом с вареньем.       — Землянично-малиновым?! — заверещал ребенок, округляя и без того большие глаза. В них, казалось, танцевали глумливые черти.       — Конечно, — кивнул папа.       — Тогда ладно, — вздёрнул мальчик подбородок, призывая наклониться пониже. Мужчина наклонился к нему, подставляя щетинистую щеку, а потом усмехнулся. Проказник кротко ткнулся ртом в подбородок и так же быстро убежал в кладовку, не забыв прихватить при этом из чужих рук свой подарок. — Ура, за сокровищами!       Мужчина потупил взгляд в пол, смотря на искалеченный подснежник. Какие-то дорогие сердцу воспоминания прошлись пред его глазами. Он закашлялся, отгоняя их в сторону. Тогда мальчик и подумать не мог, насколько дорогим удовольствием было то угощение, однако и по сей день Чимин не может узнать всего, на что пошёл мужчина ради маленького сына.       Сушилось постиранное бельё немногим дальше от дома, чем озерцо. Там, на небольшой цветочной поляне, где ранее они с отцом рубили деревья для постройки дома, ныне на верёвке висели портки, трусы, да рубахи. Ночную сорочку парень повесил на двери в доме, чтобы можно было перед сном переодеться в свеженькое. Дни стирки — они такие, да. Приходится всё стирать, да желательно разом, ведь времени на это уходит даже больше, чем на охоту. Хорошо, что еды ещё со вчерашнего дня осталось, а то пришлось бы ещё готовить.       Усталость накрыла изнурённое тело волной, от чего по нему побежали неприятные мурашки. Скользкие от воды, волнистые на подушечках, обожжённые кипятком пальцы, сырые стопы и мокрые волосы после многочасовой работы в воде. Чимин не верил отцовской усталости, когда наблюдал за тем со стороны.       — Эх, сколько ещё нужно сегодня сделать? — устало вздохнул он, диктуя себе под нос. — Отдраить полы, почистить камин от сажи и пыли, перестелить постельное бельё в спальне и полить растения в саду, а ведь ещё на охоту хотелось сходить да по грибы!       От такого длительного напряжения затекли руки, а босые ноги стали ныть от холода. Чимин не привык позволять себе много отдыхать, но с отцовской поддержкой почему-то всё казалось не таким тяжёлым.       — Посижу пять минут под пледом в кресле, согрею ноги и пойду, — сказал сам себе парнишка, после чего, утвердительно кивая, побежал домой.       На бег почему-то сил осталось больше, чем на работу. Топая по пыльной протоптанной тропинке, он распугивал птиц и насекомых. Рыжие волосы вились и путались от попутного ветра. Трава ласково шептала что-то о воле, силе и глупостях, что-то привычное и взволнованное, родное. Старая ворона на дубу каркнула от испуга. Тихий топот, раздававшийся в тени ветвистых деревьев, нарушал чужое спокойствие.       Чимин не любил подолгу быть в лесу. Отец с детства учил трём самым важным в выживании вещам: быстро бегать, соображать и убивать, не задумываясь. На случай, если нападёт какой-то зверь, нужно было уметь за себя постоять. У них даже была невербальная команда «беги», которую они показывали друг другу, когда чувствовали угрозу. Слава богу, что подобного у них не происходило, но готовым нужно было быть всегда.       Вела его тропинка от поля недолго, отпуская у самого сада, где огородик с различными овощами да ягодами не первый год цветёт и чахнет. Родные сердцу осина, ель и берёза приветливо гнулись пред хозяином, расступаясь, открывая перед собою путь в глубины леса.       — Минута и сорок две секунды, — довольно прошептал он себе, отдышавшись. В голову тот час пришли воспоминая о том, как раньше они с папой устраивали забеги. — Ты видел, пап? Я стал быстрее на тринадцать секунд!       Ворона вновь недовольно гаркнула откуда-то из листвы. Чимин сморщил ей нос, высовывая язык:       — Не глумись надо мной старуха, я не с тобой разговаривал, — а потом с довольной улыбкой поплёлся в дом.       Построенный из глины, песка, соломы и деревянных брёвен, саман много раз модернизировался, перестраивался. Начиная с деревянной лачуги у озёрного помоста, заканчивая едва ли прибрежным уютным хранилищем тепла и мерзлоты. Летом дом хорошо сохранял холод, а зимой тепло. Земляная крыша не пропускала в дом влагу и ветер, сырость от дождя приятно наполняла воздух лишь в летние дни благодаря открытым окнам.       Переехали они с отцом чуть глубже в лес несколько лет назад, чтобы зимами ветер с водных просторов не задувал в едва ли крепкие деревянные оконные ставни. Самая основная причина — хотелось больше удобств. Чимин рос, места становилось меньше. Отец негодовал. Нужно было строить новое пристанище. Толчок всему дал найденный случайно клад с драгоценной, идеальной для постройки глиной, как раз там, где ныне и живёт подрастающий парнишка.       С тех пор Чимин её ненавидит. Отец, помимо целого дома, из глины решил слепить ещё очень много всего: горшки, корзинки, унитаз и много чего другого.       Слева по приходе видится проход в кухню, где из неё сделана вся посуда и горшки, а справа — пару кресел с глиняной печью, что они с батюшкой привыкли звать камином. Позади неё пристроилась кровать, но только для того, чтобы была возможность согреться о неё зимами. Под ногами скрипели старые деревянные половицы, забитые пылью да грязью под ними. В одном из самых отдалённых от камина углов, под полами в каменных сооружениях держались быстро тухнущие продукты. Вчерашнее пойманное парнем мясо кролика тоже там лежало.       Белые стены кое-где проступали рыжиной. Контрастно на фоне них установились обожжённые деревянные палки, служащие столбами. Они держали крышу и служили перегородками между комнатами. Ставни были того же цвета, что и небольшие деревянные двери.       Снимая с себя мокрую серую рубаху, Чимин зевнул и тут же плюхнулся в отцовское синее кресло, а лежавший на соседнем кресле плед тут же оказался на его голых коленках. Одеваться было так же лень, как и двигаться, так что неудивительно, что парень уже через несколько минут заснул.       Частенько папа сидел на его месте, смотрел на огонь в камине и грустил. Его глаза искрились от слёз, но Чимин не знал, почему. Иногда мальчик слышал, как он плачет по ночам. Папа всегда делался перед ним весёлым и счастливым, энергичным, добрым и ласковым, и только когда наступала ночь, в холодном мерцании луны, пробивающимся из открытых летом окон, и жёлтом тусклом свете свеч, мальчик видел другую его сторону: такую же чистую и искреннюю, но очень надёжно спрятанную в глубине души. Какая из них была правдивее он не знал, но почему-то считал, что это не имеет значения. Чимин любил отца любым, даже когда тот делался злым из-за чужих глупых проступков.       В соседнем кресле часто сидел и он сам, кушая заботливо приготовленный ужин. Они обсуждали такими тёплыми вечерами разное. Ему говорили о математике, физике, планетах. Паку нравилось слушать истории о космосе от отца, а ещё придумывать о нём какие-то невообразимые сказки. Он воображал путешествия с командой на борту по бескрайним семи морям, как это делал Симбад, среди множества звёзд, а папа ему подыгрывал.       — И звезда та, что была ярче всех на тёмном небе, привела неугомонного мальчишку к цели — куче сокровищ! — заговорщицки усмехался отец.       От подобных вечеров в животе Чимина образовывался какой-то очень приятный комочек радости внутри. Он прыскал от смеха, когда мужчина настолько вживался в роль, что менялся в лице, а иногда менял наряд для пущего погружения.       — Свистать всех на корабле! — подпрыгнул Чимин, принимая грозный вид. — Приготовиться к атаке, мы тут не одни, — прокричал он, отпрыгивая чуть дальше. Их кресла в воображении вдруг представились суднами, а огонь в камине — морем.       — Штурм! Пираты, нападаем по моей команде! — отец отвернулся, чтобы перевязать свой левый глаз какой-то тряпкой. Чимин еле сдержался от очередной истерики. По телу прошлась приятная волна, а плечи затряслись.       — Они готовят выстрел, отплываем… так не честно! — он едва успел растянуть губы в улыбке, а отец уже даже не сдерживал смеха. Хохотал низким басом так громко, что земля под ногами начинала трястись. Большие, сильные и ловкие руки каким-то неведомым мальчику образом накинули на его голову вязаный плед, а затем перехватили в районе живота и начали щекотать. Колени у Чимина тут же подогнулись, и он повалился на бок.       — Сдаёшься? — прохрипел мужчина.       — «Отважные котята» не сдаются! — то было название его морской команды, отец помнил, однако из уст мальчика это звучало ну слишком уж мило и забавно, поэтому он вновь рассмеялся, ослабляя хватку.       Чимин победил отца в той схватке. Белые трусишки позорно были подняты вверх, над судном. Поражённый папа делал вид, что плакал от стыда и горя, поэтому, в конце концов, «Отважные котята» сжалились над пиратами, отпуская их с небольшим чемоданчиком сокровищ.       Не в первый раз они так играли и не в последний, так что спустя время уже все Чиминовы сокровища принадлежали пиратам.       Лепетание птиц бурно ворвалось в сознание парня. Яркий рассвет, такой же чистый, как и сонный невинный взгляд. Парень потёр глаза, морщась от солнечного света. Оконные рамы были не закрыты всю ночь. Набежал холод. Ветер ворвался в дом, скрипя деревянными дверьми и паркетом. Старая ворона, так полюбившая доставать его своими криками, вдруг уселась на оконной раме и заорала.       — Проспал! — воскликнул он, подпрыгивая с кресла. Спину нещадно тянуло от боли. Чимин заохал, сгибаясь пополам. Вязанный старенький плед свалился с коленок на пол. Ворона захохотала. — Чего ты ржёшь, у меня вовсе не червячок!       И вот оно снова прекрасное утро, полное горького одиночества и скуки. В такие моменты Чимин чувствовал себя как Робинзон Крузо. Разговаривать с животными входило в привычку, но почему-то считать это ненормальным не хотелось. Вот эта ворона, например, очень даже его понимала. Будила иногда и приносила вести о погоде.       — Думаешь, дождь будет? — по её невербальному языку было понятно, что скоро прибудет буря, но она всегда всё преувеличивала.       — Кар! — воскликнула она, взмахивая крыльями.       Чимин смотрел на неё чуть дольше, чем обычно, а потом, предварительно одевшись, выглянул за дверь. Небо хмурилось, но не пугало. Редкие, едва серые облака медленно проплывали по ясному лазурному небу, обливаясь красным рассветным солнцем. Парень вновь посмотрел на ворону с укором.       — Вечно ты всё преувеличиваешь!       Пора приступать к работе. Если и будет дождь, то нужно собрать бельё с поля, а ещё поскорей сходить поохотиться. Недовольно бурчащий живот со вчерашнего дня вот-вот окоченеет от обиды — болит и ноет, будто судорогой свело. Но ему повезло сегодня, ведь в огороде созрели, наконец, томаты, да картошечки. Будет с чем поесть пойманного вчера зайца, иль ещё какую дичь.       В преддверии дождей, возможно, поросли в чаще новые грибы. Охота за едой, пожалуй, самая любимая часть в жизни парнишки. О съедобных продуктах отец толковал не единожды, проверяя затем его знания в свободные минуты.       — Ну-ка давай, как выглядит белый гриб? — начинал он, шинкуя зелень на деревянной доске. Рука его с ножом двигалась быстро-быстро, так что Чимин не поспевал подавать остальное.       — Ну, — начал он, кусая губы. — Толстенький такой: белый низ, коричневый верх. Можно варить суп, жарить на костре.       — Так, хорошо, а грузди? — «Шик-шик-шик» — перебивал его нож. Отец отдал его сыну позже.       — Я не помню, как их готовить, ты говорил, они опасны.       Негодование Чимина со стороны всегда выглядело так, как будто он тужится: краснеет лицо, сжимаются кулачки и морщится лицо в негодовании. Отец, наблюдая эту картину, едва сдерживается чтобы не засмеяться. Прокашливается, чтобы хмуро пригрозить:       — А если меня не будет, отравился бы насмерть.       — Папа, не говори так! Я просто сорвал бы те, в которых точно буду уверен, — руки неудовлетворённо сложились на груди, а голова показательно отвернулась в сторону. Там, в зале, на оконном порожке сидела деловитая ворона, впервые зашедшая тогда к ним в гости.       — А если перепутаешь, а? — продолжил отец, не замечая заинтересованного взгляда. — Если будет совсем нечего есть?       Сын усмехнулся:       — Тогда я съем вон ту ворону!       Босые ноги. Свежая, сырая земля. Чимин ступал несмело по местности, тихо, так, чтобы стать как можно незаметнее. Сегодня он пошёл на запад — земля оленей и волков. Здесь он с отцом учился охотиться. Топот, хруст и снова топот. Едва слышно ударялся лук о его спину. Степная корзинка летела по воздуху в его руке. Кроме этого, с собой он взял только хорошее настроение.       Летом Чимину больше всего нравилось охотиться. Многие звери не сливались со снегом или деревьями, а ещё мороз не щекотал открытую кожу. Пусть шуба и согревала его в особенно морозные периоды, сидеть в ожидании дичи казалось слишком трудным. Да и вряд ли зимой он часто мог позавтракать ягодой или грибами. Летом же лес дышал, жил, а его вздымающуюся грудину видно издали, как будто мир в такие моменты вдруг превращался в огромного спящего великана, на котором обитали такие, как он.       «Люди, — думал он в пути. — Существуют ли ещё люди?»       — Папа, а люди ещё существуют? — спросил как-то Чимин. Они с отцом в те дни, как обычно, проживали дни, планируя чуть позже как-нибудь создать нечто подобное на оранжерею. Отец всегда придумывал самые невообразимые вещи, искал средства на это, а потом вместе с сыном воплощал в жизнь. Его идей было так много, что иногда Чимин думал, что в голове у папы находится какое-то очень гениальное существо!       — С чего ты взял, что все люди в мире погибли? — прокашлявшись, отец отвернулся от сына, уткнувшись в книгу.       Чимин сидел в своём кресле, чистил картофель, отсыпая очистки в горшок. Обеспокоенным взглядом он изучал отца, читающего что-то в книге на коленях.       — Ну, я не видел больше других людей, а ты не часто говорил со мной на эту тему, — небольшая неуверенность прошлась по его телу, связывая какой-то жгучий тугой узел в животе. Он даже задержал дыхание, надеясь, что вот-вот мужчина откроет для него ответы, но тот продолжал молчать ещё какое-то время.       Борода на его лице была спутанной и грязной. Они весь день проработали на огороде, но мыться уже не было сил. По привычке мужчина пригладил её у себя на лице, задумываясь. Кротко бросая на него свой взор, не решался что-то сказать. Молчал. Чимин от этого бесился.       — Так трудно, что ли, рассказать мне? Я, может, всю жизнь живу и думаю: когда же мне откроется твоя «другая», ночная сторона? Когда ты мне доверишь свои мысли? — нож с картошкой в руке взбешённо упали на дно глиняного горшочка с очистками. Отец удивился, встречаясь взглядом с сыном, ведь нечасто тот позволял себе такое поведение. Сжал свои губы и расслабил прежде нахмуренные густые брови. Его печальный треугольник над переносицей уже давно отпечатал свой возрастной след. Как и глаза, как и всё остальное лицо и шея, покрылся отец морщинами. Старость ему не к лицу. Он снова прокашлялся.       — Я не могу тебе пока сказать об этом, Чимин. Мне бы хотелось, но я не могу, прости…       Отбило напрочь злиться. Все слова застряли в горле. Так каждый раз от вспышки гнева после хочется ударить себя по лицу да по сильнее. Плакать от бессилия.       — Я с тобой всегда честен, как ты меня и учил! Просил же сам, чтобы без утайки друг от друга, как солнце и луна — друзья. Почему ты не честен со мной? — сжал крепко зубы мальчишка, притоптывая ногой. Он уже стоял перед отцом лицом к лицу.       — Я честен с тобой, Чимин. Честен, как ни с кем другим, всегда, — он кашлял громко, морща глаза и нос. Ему больно. Им обоим больно.       — Нет, ты говоришь, что делишься со мною всем, но на самом деле я слышу только твои упрёки и задания. Вечно учишь меня как выживать, как будто в какой-то момент просто возьмёшь да бросишь меня!       Отдышаться не получалось. Чимин в порыве эмоций даже пнул глиняный горшок, а потом убежал. На свежий воздух, чтобы успокоиться. Ноги сами несли его куда-то вглубь леса. Мужчина смотрел ему вслед болезненно-печальным взглядом, плакал, но следом не шёл. Потому что парнишка должен понять его, пусть и не сразу.       Шуршание. Чимин узнал копытца по звуку ходьбы. «Повезло», — подумал он, предвкушая вкусный ужин на сегодня, однако до того, пока не будет жертва добита, радоваться рано.       Благородный олень мужского пола с ветвистыми рогами на голове, достигающими просто огромных размеров, шёл в его сторону, не замечая засады. Он как будто вышел из сказки, будто Чимин опять уснул посреди леса и теперь от голода ему снилось что-то настолько аппетитное. Не впервые Пак видео такую особь, однако для него впервой увидеть животное так близко.       Олень вышел из тени деревьев как раз в тот момент, когда Чимин потянулся за стрелой. Зверь медленно накренился вбок, чтобы поесть ягод. Парень не случайно выбрал это место для охоты: недалеко подметил свежие следы, продумал его путь до мельчайшей детали и оказался прав. Ещё бы не промахнуться!       Тетива натянулась с силой, до самого подбородка. Кисть руки, держащая стрелу, ушла тихонько за ухо, задевая пушистые волнистые локоны. Олень не видел его, но услышал дыхание, обернулся, чтобы оценить обстановку, но ничего не видел. Смотрел прямо на замершего Пака, направившего на него стрелу. Смотрел будто бы с надеждой, просьбой пощадить.       Как смотрел отец перед смертью.       Мышцы тут же напряглись сильнее прежнего. Заходили желваки на лице.       «Чёрт, нельзя такое сейчас вспоминать!» — подумал он, проглатывая нервозность, застрявшую в горле. Олень услышал это и пустился в бегство. Тетива издала звук выстрела, едва различимый на слух окружающим лесным жителям, но такой громкий для парня. Лёгкий ветер коснулся его щеки, взметая локоны волос. Дыхание спёрло в груди. Тактильно он до сих пор чувствовал стрелу у себя между пальцами. Она попала в бедро животного, и, если поторопиться, можно было бы его догнать, но ноги у парнишки будто бы приросли к месту.       Послышался стон оленя вдали, но Чимин чувствовал, что не может отвлечься и забыть, перестать.       Чувствовал себя так, будто это он попался охотнику. Сам для себя стал жертвой своих же воспоминаний.       Прошло время. Искать еду пришлось в другом месте. Обдумывать произошедшее совсем не хотелось. Хотелось бы с кем-нибудь обсудить, но это было невозможно. Потому что отец мёртв, а других людей в округе будто бы не существовало. Чимин ступал по сухой тропинке к гнезду с перепелиными яйцами, положил те в корзину, а потом пошёл дальше. Грибов собралось много, как и ягод. Желудок снова жалостливо заскулил, прося перекусить хотя бы немного. О том, что приготовить из ингредиентов, он размышлял до самого конца своего пути.       Чёрные глаза оленя преследовали его ещё очень долго.       Разжигать огонь Чимин научился ещё в семь лет. Для этого отец спилил ему даже собственный чаги из липы. Однако он сам предпочитал разжигать огонь из сухого валежника, какой скопился в доме и всегда пригождался в быту. Радость от созданного тобой огня не описать словами, потому что частенько именно это дело отбирало большую часть всех накопленных сил.       Ныне разжигание огня казалось ему самым скучным занятием в жизни.       Треск огня и опущенные в пол глаза. Шумный бесконечный трепет сверчков. Чимин вспомнил опять, как хорошо они с отцом сидели у камина в детстве, какие книги он ему дарил из года в год. Вот уже пару лет подснежники росли, а наблюдать за их цветением не хотелось. Он только рвал их несколько в свой день рождения, чтобы поставить на столе, а потом уходил на могилу к отцу. Говорил с ним о всяком, лишь бы заглушить в душе ту пустоту, оставшуюся после его ухода. Приучился петь в особенно тяжёлые минуты, а ещё смеяться, перечитывая старые отцовские сказки.       Он просто уже очень соскучился.       Скучал и жалел, что раньше так не ценил возможность быть с кем-то. Возможность быть для кого-то. Переживания об отце походили на его собственную смерть. Он не знал, каково это, но чувствовал, что понимал, насколько это тяжело. Время не имело более веса, жизнь не пестрела ныне красками. Даже собственное тело казалось ему чуждым. Он не узнавал себя. Потому казалось, что принять смерть близкого труднее, чем умереть самому. Чимин вспомнил слова персонажа из книги: «Tu me manuques», — говорил герой в адрес своей любимой, что дословно переводилось «Ты отсутствуешь у меня». Он думал, что нет более слов сильнее и правдивее, что могли бы так же отозваться в его груди.       Книга закрывалась на том моменте каждый раз, оставляя на страницах следы от слёз. Размазывал ими дорогие сердцу строчки, написанные любимым человеком от руки.       Вчерашний заяц был потушен в казане с овощами. Картофель и грибы тушились в выдавленном томатном соке, предварительно очищенном от косточек. Все продукты выращивались так, чтобы после можно было их снова посадить. Так учил его отец, чтобы не потерять продукты насовсем. Со временем они уже потеряли многие из них.       — Кар, — прокричала старуха-ворона, прилетая к нему на плечо. С каждым днём она становилась всё чуднее и чуднее, но вместе с ней и он сам, кажется, сходил с ума. — Пропащая ты душа!       — Я настолько жалок? — спросил он, понуро помешивая мясо в котелке. Руки уже немного тряслись от голода. Он не ел со вчерашнего дня и очень сильно устал, но почему-то готовил скорее для вороны, нежели для себя. Кусок в горло совсем не лез.       — Ты мог догнать того оленя, — каркнула она, раздирая поданный им кусок мяса.       Огонь взволнованно вспыхнул, пуская маленькие угольки по синему небу. Сумерки спускались на землю неспешно, раскрывая небо в своём великолепии. Светили ярко-ярко звёзды, от чего захотелось снова петь, но он сдержался. «Отважные капитаны не показывают слёз, проплывая знакомые морские дали», — подумал он. Так говорил отец.       Только слеза его уже не слушала.       — Я мог попасть в шею, но и этого тоже не сделал, — всхлипнул стыдливо.       Ворона вновь начала над ним усмехаться:       — Плакса, — зажевала она падаль, а потом улетела, гонимая чужой рукой от себя. «Кар-Кар!» — глумилась она в темноте, а Чимин настойчиво убеждал, что сказал себе это сам.       Капля за каплей проливал Чимин солёные слёзы, опустив голову к ногам. Сдался под напором глупых воспоминаний, окативших его с ног до головы. Злые мысли не давали ему спокойно дышать, и он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание от тоски и голода. Но то был голод необычный. Это был голод желаемый близости, желаемый чувствовать чужое тепло рядом с собой. Как хотелось сейчас парнишке вновь обнять отца поближе и услышать такие нужные сейчас слова.       Чимин сидел на пеньке у отца, не чувствуя боли в мышцах, запахов и дождя, окутавшего его ледяной стеной. Он обнимал себя руками и плакал, отчаянно взвывая от горя.       Этот холод дождя — ничто по сравнению с холодом его души. Этот холод не имел значения для парнишки. Любой труд и зуд от поломанных костей, ни одна боль в мышцах не сравнимы с той зимой, отнявшей у него всё…

Piotr Musial — The Darknest of Days

      Это была его пятнадцатая зима. Одна из самых суровых, что он встречал. Скоро намечался его день рождения, но снег и метель никак не прекращались. Подснежники, обычно появляющиеся в это время к весне, ещё даже не просунулись. Сквозь высокие ледяные сугробы выглядывали только худые голые ветки. И солнце, такое тёплое и жаркое, было совсем далеко. Озеро промёрзло, как и рудник, от чего отцу приходилось всё дольше и дольше оставаться на улице. Они топили снег над камином в чугунном горшочке, там же готовили еду. Огонь был слабым, еду приходилось засушивать перед жаркой, чтобы вода или кровь лишний раз не намочила редкие проявления сильного пламени.       Отец был злой и уставший. Они голодали пару дней до этого, потому что совсем не получалось прорезать лёд в пруду, а живность попряталась от холода и сил её выжидать совсем не было.       Не осталось даже приманки на зайцев…       Он догадывался, что недавний поход отца за новыми одеялами и пищей на самом деле включал в себя также поиск очередной интересной книжки в празднование. Но он не хотел этого подарка так, как желал обычно. Знал, что отец подарит ему её, несмотря ни на что, как единственное, что он мог подарить бы своему сыну раз в году. Но так нужен ли был мальчику этот заветный подарок?       Он хотел есть.       Нужно ли было ему в действительности постоянно пропадать в выдуманном мире, когда отец в это же самое время пахал в минус тридцать на улице, пытаясь выжить и спасти при этом своего мальчика? Он уже не маленький и мог помогать так же, но не этой зимой. Отец запрещал.       — Чимин-а! — раздался крик снаружи сквозь завывание свирепой снежной метели. В этот раз отца не было уже несколько дней, так что его возвращение было важнее любого день рожденного подарка. Мальчик подскочил с насиженного места в кресле взволнованно, откинул в сторону перечитываемую по много раз книжку о деревянном мальчике, который всегда мечтал стать живым, а потом выбежал на улицу, чуть не забыв перед этим одеться потеплее.       Пока он натягивал свои меховые сапожки и шубу, отец уже успел подойти ближе. На его спине, будто горб, прицепились одеяла, мешочки различные с чем-то ароматным и вкусным. На поясе у него была сумка с припасами для похода, бутылка воды, обшитая шерстью, и ножны, привязанные тугой ниткой у груди, чтобы в любой момент была возможность защититься. Мужчина с ног до головы покрылся снегом, а его губы и ресницы побелели, словно превратились в льдинки. Пока он дышал, пар изо рта клубами покрывал его лицо белоснежной пеленой сказочного тумана. От чего, наверняка, становилось ещё холоднее.       — Ты вернулся! — прокричал Чимин, разглядывая восторженно всё то, что смог с собой донести отец. Он уже даже представил эту тёплую ночь в шерстяных одеялах и улыбнулся, скорее подхватывая мужчину за плечо, чтобы тот снял груз.       — Я сам донесу, сынок, — улыбнулся мужчина, прокашливаясь.       Его спина ссутулилась сильнее от хрипа, а сам он покачивался из стороны в сторону, будто подавился и в горле что-то застряло. Оступился и от этого еле удержал равновесие. Лицо в то мгновение у мальчишки наморщилось, хмуря брови и поджимая губы. У него самого от холода за столь недолгое время отмёрзли пальцы на руках и ногах.       — Ты заболел? — спросил он осторожно, но мужчина проигнорировал его и попросил поскорее зайти внутрь, всё-таки протягивая несколько мешочков со спины сыну. — Пап?       Молчание говорит само за себя.       Они зашли в дом, протискивая в маленькую низкую дверку самана одеяла, а потом заскрипели деревянными полами, скидывая наконец с себя обитую снегом шерсть. Снега было много, но такое ощущение оставалось в мыслях, будто он и не собирался заканчиваться. Мужчина молчал долго, греясь у камина, и сын не смел его отвлекать, зная, что тот ответит по возможности скоро.       Тишина в доме гремела, давила на испуганного парня. Он дышал неровно, не давая отцу увидеть собственные слёзы. Руки немного дрожали, хоть в доме и было очень тепло. Отец дрожал так же сильно, но от холода, пронизавшим его тело изнутри тонкими иглами. Хотя мальчишке даже казалось, что стены от этой жары вот-вот расплавятся…       — Пап, мне что-нибудь приготовить? — неуверенно прошептал он, натягивая на пальцы тёплый вязаный свитер. Он знал, что отец не разрешал ему самому готовить, но всё равно предложил, потому что умел это делать ещё лет с десяти.       Мужчина, чуть подумав, согласно закивал, будто бы даже расслабляясь от этой новости. Новости, что не придётся снова искать в себе силы, чтобы начать готовить для них двоих.       — Да, в одном из мешочков лежит мясо кабана и несколько морковок и лука… — проговорил он басом еле слышно. Его голос немного охрип от болезни или от холода — неизвестно, что из этого точнее. Может, оба варианта. Чимин окинул вновь его взволнованным взглядом, а потом пошёл делать то, что предложил изначально. Он не знал, куда себя деть в таком случае, поэтому возможность приготовить что-то для них его радовала, тем более если его стряпня сможет помочь как-то голодному наверняка отцу. — Там воды осталось немного в бутылке…       — Хорошо, я всё сделаю!       — Только не режь всё, — сказал он, чуть помедлив. — Оставь на потом, мало ли…       И это «мало ли» пугало сына еще больше, чем байки о призраках или медведях, которые могут вот-вот напасть на их маленький дом. Пугало больше, чем собственная смерть. В тот день он впервые видел отца в таком состоянии. Впервые видел слабым и больным. Ему всегда казалось, что мужчина сильнее всех существующих существ в мире. Всегда считал, что на него можно положиться и не волноваться ни о чём другом в мире. Всегда, но не сейчас. Выдуманный мир рушился на его глазах, как если бы разбилось стекло, отрезающее мальчишку от фантазии и сказок. Тысячи осколков, наполненных старыми воспоминаниями, разлетелись по округе, впиваясь в кожу. Больно.       Ложными, детскими, наивными воспоминаниями, мечтами, придуманными на основе прочитанных сказок.       «Пожалуйста, пусть это будет сон» превратилось в «Пожалуйста, пусть мой отец поправится и снова будет здоровым».       А потом он возился пару часов с нарезкой овощей и разделыванием мяса, не замечая, как тряслась сутулая спина мужчины в высоком кресле от боли. Заплаканному, ему стало легче немного от работы. Он поглядывал периодически на отца, спрашивал что-то, но отец отвечал привычно сухо и ласково. Когда он прекратил отвечать, Чимин подумал, что отец уснул от усталости и не стал будить.       Камин тепло оберегал их от снежной бури, творившейся снаружи. В глазах привычно рябило от света. Отец снова дома, и они вот-вот поедят и пойдут спать, крепко обнявшись.       — Пап, — начал он тихонько потряхивать отца. Медленно открыв глаза, мужчина улыбнулся краешком губ, расплывшись в итоге в ласковой улыбке. Его руки обнимали самого себя под сырым, от влаги одежды, пледом. Чимин не сразу обратил на это внимания. — Кушать готово. Ты должен покушать…       — Подожди, сынок. Я должен тебе кое-что сказать…       Чимин, услышав хрипящий отцовский голос, уселся в соседнее рыжее кресло, набитое соломой, и стал ждать, ни секунды не упуская тяжёлого болезненного хрипа. Он слышал, как где-то вдалеке, на волчьем холме взвыл волк, поднимая голову к восходящей ослепляющей луне. Мальчику хотелось бы так же прокричать что-то, хотелось выть от сочувствия, страха и боли за любимого родного человека.       — Чимин, — начал он, кашляя всё с новой и новой силой, а потом ухмыльнулся чему-то в мыслях и продолжил. — Ты у меня такой молодец, ты знаешь?       Чимин слушал молча, удерживая свои руки от тряски, чтобы не показывать своего волнения. Болезненная улыбка самого ласкового и доброго, сильного и храброго человека была для сына самым худшим наказанием. Вмиг даже показалось, что все его надуманные герои из книг, которыми он восхищался чуть ли не каждый день, были лишь отображением истинного облика героя, которому в действительности стоило уделять больше своего внимания. Казанчик с приготовленной едой остывал.       — Ты можешь не заставлять себя говорить что-то, просто поешь, — всхлипнул он предательски. — Я не знаю, как тебе помочь. П-покушай, и мы потом поговорим обо всём, ладно?       Выдавив их себя эти слова, он надеялся, что отсрочит этот разговор с отцом. Мужчина выглядел бледным, обезвоженным, голодным и уставшим. Губы посинели, и глаза закрывались дольше обычного, когда тот моргал. Слёзы у Чимина предательски катились по щекам. Мальчишкой ему совсем не хотелось показывать свою слабость перед родным, но удавалось это с большим трудом.       «Прекрати… хватит! — говорил себе мальчик. — Хватит!»       — Сынок, — ласково повторил отец. С первого раза было совсем не слышно из-за хрипа. Он смотрел на мальчика с улыбкой, понимая его волнение и страхи. — Я умираю, посмотри на меня, — Чимин шокировано раскрыл глаза, немедля выполняя просьбу. Несколько солёных капель соскользнули с его щеки, закатываясь в уголки опущенных, дрожащих губ. Сердце забилось с большей скоростью, а дыхание спёрлось, не давая сделать ни единого спокойного вздоха. Глаза у мужчины тоже были на мокром месте. — Я должен сказать тебе кое-что, потому что обещал защищать тебя до последнего. Ты обещаешь мне, что послушаешь меня, правда?       Тишина длилась недолго. Чимин активно закивал.       — Нет-нет, не может этого быть, отец! Скажи, что это шутка! — а потом потянулся поскорее обнять отца. Обнять так сильно, так крепко, чтобы в груди защемило от боли, от любви. Он хотел, чтобы это было шуткой.       Мужчина возмущённо заохал, отстраняя отца от себя. Из-под пледа Чимину показалась кровь, хлынувшая из раны с новой силой. Отец зашипел от боли, прикрывая ранение рукой, но Чимин настойчиво откинул ткань куда-то в сторону, вглядываясь в причину столь плохого состояния отца.       — Ты р-ранен? Как, скажи, как такое получилось? Нужно остановить кровь, всё будет нормально, подожди немного, я всё сделаю! — поднявшись на ноги, Чимин стал бегать по дому, ища травы и повязки, которыми можно бы было остановить кровотечение и залечить рану. Но руки тряслись и в глазах всё мутнело. От паники он задышал чаще, а потом и вовсе заплакал с новой силой.       Лекарств не было.       — Чимин, — обратился мужчина еле слышно, привлекая к себе внимание. Сын, опустив голову, пытался успокоиться, чтобы понять, как действовать дальше, но ничего не получалось. Отец снова закряхтел с новой силой, но уже громче, откинувшись назад в кресле. — Чимин, послушай! Ты должен пообещать мне…       Подняв голову, Чимин застыл.       — О чём ты говоришь? Что пообещать?       — Ты у меня такой умный мальчик, Чимин, — голос становился таким тихим, сквозь хрип. Изо рта полилась капелька крови. Подбежав к отцу, мальчишка взял его за руку и вытер другой ту, оказавшейся уже на подбородке.       — Нет! — закричал он что есть мочи, пытаясь помочь прийти в себя. — Не засыпай, нет, не оставляй меня одного!       Он заплакал в плечо мужчины, но не всхлипывал лишний раз, чтобы не тревожить.       В глазах у отца был страх.       — Пожалуйста, — сказал он, не двигаясь, — пообещай, что не будешь на меня злиться, когда…       — Я обещаю, папа, только скажи, что я должен сделать? Что?!       Голова откинулась, а тяжёлый тёмный взгляд застыл, скрывая где-то там на глубине чужое взволнованное «прости»…       Метель так и продолжала мести, а лёд ещё не скоро тронулся. Земля промёрзла настолько сильно, что прокопать могилу просто не представлялось возможным. Чимин похоронил отца в снегу, в середине промёрзшего озера, в котором когда-то давным-давно они с отцом игриво плескались. С весной пришло лето, за ним осень и очередная зима. Отец гнил в той воде, и Чимин знал об этом как никто другой. Хотя других и не было. Только он, лес и воспоминания.       Вот только такого холода, как в тот день, не было больше никогда. Потому что похоронив в те дни родного человека, Чимин навеки похоронил и своё тепло.

Frostpunk Theme — Piotr Musial