THE GEMS (Самоцветы)

В природе страх — одно из правил, Не кончить вид в чужих зубах. Оно для жизни неразумных, Зачем же нам животный страх? Внушать его или бояться — Для грубой силы идеал. Нет! Страх не нужен человеку, Страх нужен тем, кто им не стал. Страх может очень эффективно Ретивый гнев держать в уздах, От неразумных побуждений Порой удерживает страх. Трясёт цинизма лихорадка Умом недюжинных молодцов, Он там, где мудрости нехватка, Страх — средство сдерживать глупцов… Автор: slavysh

      Тяжёлые шаги средь деревьев и прочей грязи по пути. Болота, холмы, реки и ямы, в которых можно сломать шею и сгинуть — родные не узнают, где искать. Тропинок в гуще сосен не было. Только вязкий запах хвои и свежего воздуха. Леса с давних времён хранили в себе уйму секретов. Раньше люди боялись их, придумывая небылицы о ведьмах и чудовищах, живущих средь тьмы деревьев. Теперь же они боялись друг друга, яко нет более страшного в мире существа, чем они сами.       Едва заметная тень с плащом поверх головы ступала по природным улочкам, выдыхая под нос спирающий лёгкие воздух. Ткань взволнованно подлетала на ходу, огибая силуэт позади. На поясной сумке висели ножны с мечами и кинжалами, а на груди медальон с эмблемой в виде двух наклоненных друг к другу оружий — меча и волшебной палочки. Оба — сгубили в своё время сотни неповинных душ. Где-то то были ведьмы, а где-то — обычные трудяги, люди.       Очередной выступ смёл с головы путника капюшон. За чёрной тканью броско сияли ярко-красные локоны волос, такие не похожие на какие-либо естественные цвета людей. Руки молодого человека сжались на ткани, чтобы немедленно закрыть лицо от окружающих. Он оглянулся, пронзая пространство кристально-красными радужками глаз, но вокруг никого не нашёл. Чисто. Спокойно. Где-то над головой кричали птицы, разлетаясь в разные стороны. Он продолжил путь чуть быстрее, пока не наткнулся на помирающее животное. Человек остановился, чтобы вслушаться в хрипы, исходящие откуда-то из-за кустов. Благородный олень с бурой шерстью смотрел на него пустыми глазами, умоляя пощадить и отпустить.       — Кто же тебя такого беззащитного подбил? — прошептал Юнги, прищуриваясь.       Сжалившись, он опустился на одно колено, дабы осмотреть повреждения. Из места, откуда хлынула кровь, торчала самодельная стрела, высеченная тонко и аккуратно. Дерево плотное, сухое, а остриё заточено в особой технике, какую Мин ещё нигде не видел. С тревогой осмотрев рану, он не медля вытащил из ножен кинжал, чтобы поскорее решить судьбу окаянного.       С особой лаской и нежностью он перерезал ему горло, пустил кровь и отпустил в путь иной, придерживая аккуратно за голову.       — ZeyleyLeyb SobranoLuti, — прошептал парень. — ZeyleyLeyb SobranoPeto.       В руках его слышен жалобный скулёж, и последний вздох мучающееся животное потерял уже в следующую секунду. Юнги заново осмотрел вытащенную с аккуратностью стрелу и следом вдохнул с неё запах незнакомца:       Щёлока, земляника, грибы, томат — услышал он. Никакого запаха тела или пота.       Парень вновь оглянулся, прислушиваясь к окружению:       — Земля сырая, следы оленя могут привести к охотнику, а он, быть может, к деревне, — подытожил он, посмотрев на оленя, аки тот мог его уже слышать.       Прихватив тушу, он поднялся с земли и пошёл по следам. Меч горел в ножнах от желания достать и приготовиться к драке, но Мин берёг силу. Засада тут будет куда полезнее. Если оленя подстрелили совсем недавно, значит, к ужину он сможет уже оказаться в тепле и выспаться.

* * *

      Оказавшись дома, Чимин снял с себя всю одежду, абы переодеться в сухую. Нещадный дождь подкосил его стойкость и мужество, напоминая о болезненном безвременье и горечи. Огонь костра быстро потух, забирая с собой все жизненные силы парнишки. Потому физической силы на что-то ещё у него просто не осталось. С приходом темноты накатила привычная сонливость. Чимин обернулся в одеяло, смотря куда-то в потолок. Отец всегда шутил, что гром — это ярость Одина, вершившегося над ними, как особый небесный телохранитель.       «Когда его гнев сменяется на милость, — рассказывал он, — приходит богиня Диона, заливающая от горя всё земное пространство…»       Чимин же считал, что дождь — это единство грома, молний и града. Что, не исключено, капли с неба — просто явление, часть баланса мироздания. Где есть засуха — будет и дождь, а где ночь — там и солнце. Где есть пустыни, найдутся оазисы, а в океане — острова. Небо дополняет землю, а земля — небо. Аки рукопожатие, аки поцелуи иль объятья. Взаимодействие, которое и ведёт жизнь многие тысячелетия.       Чимин не мог верить в Богов. Он верил лишь в то, что видел и наоборот. Хотя, конечно, он не отрицал, что мог быть очень далёк от правды. Просто нужных знаний ему уже никто и никогда не сможет дать.       И прочитанные сотни раз книги уже заучены наизусть от скуки.       Последним, но самым важным, что отец даровал ему этими подарками — мечты и фантазию. Он долго справлялся, мечтая о разном и волшебном, как то было с персонажами книг, но, в конце концов, все мечты исчерпали себя. А на месте, где мечты погибли, возникла тьма. И эта тьма высасывала из него все силы и все положительные эмоции. Зияла и росла, подпитываемая отчаянием и бессилием.       Вот что происходит, когда умирает близкий тебе человек. Ты умираешь вместе с ним. Медленно смерть утягивает всех вокруг за собой, как в бездонную яму по склону песка. Воронка печали, из которой заботливо торчат тонкие, когтистые руки, измазанные кровью.       Дождь усилился. Гром не утихал. Сна ещё долго пришлось дожидаться. Одначе в момент, когда глаза обессиленно закрылись, по комнате пронёсся стук.       Раз-два-три…       Чимин сжался от страха, но быстро встряхнул головой, подумав, что это ему только померещилось. Дыхание сбилось на секунду, а по спине пробежались мурашки. Холодно. Сырость от дождя проникла в самые кости и засела в них, морося. Он укрылся сильнее, залезая с головой в пуховое одеяло. Но морозец по коже не сходил.       И тогда стук повторился вновь, но уже чуть громче, с пущей настойчивостью.       Чимин поднялся с постели, откидывая ткани. Потёр глаза в темноте, чтобы попытаться заметить что-то. Деревянные ставни на окнах всё ещё были закрыты, потому единственным светом, проникающим в дом, была только молния, пробирающаяся сквозь щелочку между ними.       Белый свет среди тьмы — надежда. Он огибал кожу, обнимая, и сиял в рыжих мокрых волосах. Успокаивать себя в такой час было трудно, но мальчишка попытался представить что-то хорошее и весёлое, чтобы отвлечься.       «Быть может, это просто ворона решила навестить его, испугавшись грозы так же сильно, как и он? А может, это просто ветки деревьев?» — не унимался Чимин, делая аккуратный шаг вперёд, выставив руки перед собой. До двери оставалась ещё пара шагов.       Стук повторился. Теперь он уже не казался ненавязчивым скрежетом качающихся веток деревьев. Вороний клюв тоже не мог так тяжело стучать по древесине. Не казался стук и громом или ударами града о шероховатую поверхность двери.       Это был отчётливый стук в дверь.       Раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два…       Спокойные, весёлые мысли исчезли. Осталось только тревожное любопытство.       Сердце вторило настойчивым ударам в утроенной силе, предвещая боль. Страх пробежался по холодной спине когтистыми лапами смерти. Чимин чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Губы сжались в тонкую полоску, и брови нахмурились. Делая тихие шаги вперёд, он неосознанно готовился к худшему.       Стук продолжался вновь и вновь, настойчивее и громче с каждой секундой. Он уже тарабанил по ушным перепонкам напуганного до смерти мальчишки с широко распахнутыми глазами и увеличенными зрачками в них.       Ножны висели на крючке возле двери. Он схватил их на ощупь, не зная, зачем и для чего. Не зная даже, кого встретит за дверью.       Свою смерть?       Гром заполонил пространство, и земля вновь затряслась. Парень прислушался к дыханию чужака за дверью. Оно было похоже на дыхание зверя: сиплое, разъярённое и напряжённое. Молния, сквозь её щели, показала высокий силуэт перед ней. Сердце у Чимина упало в пятки. Он прокряхтел настороженное «Кто там?», но незнакомец совсем не расслышал этот постыдный щенячий скулёж.       Чимин отворил защёлку на дверях трясущимися руками. В голове настойчиво вертелась мысль, что то — всего лишь сон.       Но как бы не так.       — Я знаю, что ты не спишь, — сказал голос человеческой речью и дверь абие раскрылась. Пред ним, впервые за столько лет, стоял настоящий человек, позади которого бушевал самый настоящий ураган, засвеченный молниями. Он был с громадной тушей благородного оленя за спиной, что в темноте казалась саблей жнеца. Лицо закрывал капюшон.       Чимин даже охнуть не успел, ибо в эту же самую секунду повалился на пол от мощного удара по голове.       Удар, а следом смерть. Вот она, уготованная ему судьба.

* * *

      Летний вечер, укутанный слишком яркими диагоналями солнца, отзеркаливал от плоскости воды в озере, танцуя на траве и деревьях. Укутывая в своих объятьях заплаканное мальчишечье лицо.       — Папа, мне так больно! — кричал мальчик, прижимая ладошку к своей маленькой коленочке. Ссадина, что он видел перед своими глазами, кровь, спёкшаяся по краям, и капелька-другая, стекающие ниже, к босым ногам, болели настолько сильно, что он не знал, что делать. Плакал как младенец, долго и надрывно. Маленькому, ему тогда казалось, что боль в той коленке — самое страшное, что с ним могло произойти.       — Что случилось, малыш? — выбежал мужчина из их старого деревянного домика на берегу озера. В его руках всё ещё была недорезанная морковь и ножик. — Где ты упал? Сильно болит?       — Я ув-видел б-бабочку и побежал за ней, н-но споткнулся, — сквозь всхлипы и крики было трудно разобрать всё, что произошло, да и речь у него, в пять-то лет, была не совсем понятна. Но отец сообразил быстро и поднял мальчика на руки, чтобы поскорее отвести мальчика к тому самому месту.       — Здесь? — спросил он осторожно, вытирая чистой рукой заплаканные глаза. Чимин кивнул, шмыгая носом, осмотрелся, а потом снова уткнулся в плечо отца, пряча трясущуюся губу и вновь нахлынувшую истерику. — Хорошо, сынок, прекрати плакать. Я сейчас расскажу тебе кое-что очень важное.       Мальчик почувствовал землю под ногами, нехотя оторвался от отцовского плеча. А потом отец ласково взъерошил ему волосы на макушке и присел на корточки, чтобы заглянуть в красное личико. Сын посмотрел на отца пугливо, думая, что сейчас его начнут ругать, но мужчина вздохнул горестно и стал с ним просто говорить. Как со взрослым.       — Мы все испытывали когда-то трудности, — начал он серьёзно, вглядываясь в лицо так не похожего на него самого мальчика. Чимин слушал очень внимательно. — Все падали и разбивали коленки в кровь, все дрались и плакали.       — Ты тоже плакал?       — Не перебивай.       — Хорошо! — воодушевился мальчик.       — Я тоже плакал, сынок, и не раз, но… — задумался он. — Нельзя отчаиваться никогда, нельзя показывать свою слабость этому миру. Он жестокий и несправедливый, суровый. Ты не раз ещё упадёшь, разбивая конечности о камни, но даже в самый тёмный час твоей жизни, помни, что однажды проснётся солнце и вдруг настанет долгожданный рассвет. Яркий и красивый, такой, каким ты никак не мог бы его представить. Не роняй руки ни в минуты печали, ни в минуты горя. Не отчаивайся, а просто иди дальше. Всё обязательно наладится и ты, Чимин, — он коснулся легонько его носа кончиком пальца, — станешь только сильнее.       — Мне нужно быть сильным, как ты! — Чимин улыбнулся немного. Его красные щёки начали бледнеть. Он успокоился, послушав разговор отца и стал сиять, как прежде.       Мужчина улыбнулся широко и в его глазах проявились морщинки.       — Да, сынок, ты должен быть сильным, как я и никогда не бояться трудностей. Обещаешь? — большая мозолистая рука протянулась к маленькой ручке сына, чтобы научить его давать обещания. Они сплели свои мизинцы крепко, а потом отец обнял его двумя руками и улыбнулся печально.       — Обещаю!       Проснувшись, Чимин не сразу понял, где оказался. Глаза открыты, но свет яркого солнца из окна не дал рассмотреть пространство. Зашипев от яркости, Пак сморщился, от чего тотчас почувствовал жгучую боль в шее и на затылке. Та пронзила его тонкими нитями, вплоть до кончиков пальцев. Он прикоснулся к ушибленному месту, абы потереть, но движение остановило собственное осознание прошедших событий. Вернее, воспоминаний, смутно осевших на его сетчатке глаз. Воспоминаний, где он встретил собственную смерть на пороге своего дома, а потом умер.       Всё не могло ему просто присниться по двум причинам: первая — у него болела голова как раз в месте удара, а второе — у него не настолько ещё съехала крыша. Хотя в последнем можно ещё усомниться.       От нахмуренных бровей голова вновь зажглась острой болью. Ойкнув, парень уселся в постели, чтобы после найти в себе силы обработать раны. Дышать было трудно. Грудь словно сдавливало что-то тяжёлое. Ноги плохо его держали. Всё вокруг кружилось и, в последующем, от этого сильно затошнило.       Подумав, что на свежем воздухе станет лучше, Чимин поспешил выйти, но на мгновение осёкся, прищуриваясь. Хотя в глазах и мутнело, следы грязи на пороге от каких-то ботинок он видел отчётливо. Те больше его ноги раза в два и по форме совсем не напоминали босой след.       Он вспоминал, были ли у него вообще ботинки дома, но за этой мыслью не угнался, ибо желудок скрутило новым позывом рвоты, который с трудом удалось сдержать. Он резко отворил дверь, придерживая голову двумя руками. Та откинулась о стену с глухим стуком. Но мальчишка не обратил внимания на это. От боли ему хотелось плакать, аки ребенок, что сам себе он помочь не в силах.       Ворона что-то каркнула прямо у него над головой, однако Чимин этого не слыхал, опускаясь с новым позывом рвоты пополам.       Кар-кар!       — Подожди, — прохрипел он. — Аже это из-за вчерашнего заяца я так отравился…       Ворона вновь забаяла ему что-то.       Ругнувшись сам себе, Чимин абие окинул её суровым взором, но тут же пошатнулся, увидев отчётливую фигуру человека, облачённого в чёрный прямо перед ним. Чёрный и красный — мелькнули цвета у него перед очами, после чего он, пошатнувшись, повалился на землю, громко вскрикивая. Боль заполонила всё его сознание, поэтому парень не заметил подхватившую его фигуру. Крепкими руками он прижал его к себе, не давая упасть. В глазах всё потемнело. Он вновь провалился в крепкий сон.       В следующий раз он проснулся уже ближе к вечеру. Голова всё так же болела, но тошнота прошла, заместо себя пуская страх.       Перед ним сидел человек. Не какое-то видение отца, нет. Этот парень был слишком молод и слишком высок для отца. Он был похож на чернильную кляксу на картинке в книге, заляпанную кровью за место волос. Ярко-алой кровью с зеркальным блеском, искрящуюся на свету не потухающего закатного солнца.       Лицо у этого человека, как снег посреди января. Губы розовые, пухлые, как малина или земляника, а глаза пугающе холодные, как бечет с драгоценным отблеском, леденящим душу. Человек сидел перед ним на стуле, сделанным его отцом когда-то, читая книгу в кожаном коричневом переплёте. Он не видел пару любопытных глаз, изучающих его через чур внимательно. Чимин поворачивал голову из стороны в сторону, периодически прищуриваясь и раскрывая рот от удивления. В фигуре напротив его восхищало всё, вплоть до безупречно чистых пластин ногтей на тонких, венистых руках. Басные худые пальцы ловко переворачивали страницы одна за другой, от чего Чимину стало до боли тревожно.       Он дышал через раз, боясь привлечь к себе внимание. Чувствуя, аки он, такой безобычный, оказался в ловушке у ката на пороге.       Единственным, неизменно продолжавшим свою работу звуком, было сердце. Оно стучало неустанно, покорно напоминая владельцу о своём существовании. Чимин слышал его биение в ушах, слышал, как медленно и опасливо опускалась собственная грудь. Боялся, аки бес перед ним услышит это, одначе тот никак не реагировал. Всё так же читал «Пиноккио», изредка переворачивая страницы.       Что делать?!       Его сердце кровило от боли, отбивая ритм неизвестный в уши, давила на стенки сосудов кровь, бегущая по венам. Он чувствовал это. Чувствовал какое-то новое, неизведанное ранее чувство. Неприятное, болезненное, от которого очень хотелось избавиться.       Это был восторг, покоривший его душу, аки альпинист, взобравшийся на самую высокую гору в мире. И это был страх. Такой же сильный, как если бы он летел без парашюта с высоты выше птичьего полёта. Это был азарт. Игра, в которой он оказался без гроша в кармане и готов был вот-вот поставить собственную жизнь на кон.       Сама природа вдруг затихла, предвкушая что-то важное. Было чувство, что происходящее — бред, приснившийся ему во сне с высокой температурой.       «Но это не моя фантазия», — осознал он, не упуская почему-то восторженного оха.        — Проснулся? — басистый низкий голос перед ним, не отвлекаясь от чтения, прорычал, как дикий хищник перед жертвой. Рыжий абие посмотрел испуганно, аки загнанный агнец перед шакалом. Он захлопал ресницами и задышал обрывисто, готовясь наново упасть в обморок.       «Он разговаривает!» — восхитился Чимин, тут же меняясь в лице.       Но, услышав насмешливый хохот незнакомца, только сильнее сжался в кровати, удерживая себя из последних сил в сознании.       Рыжий упёрся спиной об изголовье кровати, ища глазами выход и способ сбежать. Хотя со стороны это наверняка выглядело так, словно ему целились в лоб стволом самого настоящего револьвера, а он, загнанный в угол, молил о пощаде с блеском от слёз в глазах.       Он тут же подумал о своей смерти. Один выстрел, и всё закончится.       Никакой сказки, никакой истории. Только труп, кровь и мозги, разлетевшиеся по комнате. Перед глазами абие вновь возник образ смерти на пороге, пришедшую по его душу с косой за спиной.       «Боже, почему я ещё не умер?» — пронеслось в голове в ту же секунду.       Чимин закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но выходило с трудом. Человек перед ним был восхищением, самым желанным происшествием в его жизни и самым страшным сном. Худшим кошмаром.       — К-кто ты? — спросил Чимин осипшим голосом, сжимая после губы в тонкую полоску.       — Лучше скажи, кто ты, — ухмыльнулся красноволосый, откладывая книгу в сторону не закрытой. Так, чтобы была возможность позже дочитать. — Может, мне совсем нельзя баять тебе такие сведения.       Изогнутая надменно чёрная бровь, пытливый хищный взгляд. Беспечь, чужак бережь и лукав. Это только больше настораживало. Тёмные одеяния, похожие на те, которые Чимин читал в книгах: пуговицы, запонки, замочки. Перед глазами тотчас возник облик незнакомца прошлой ночью. Аки граф баженный природой, он засветился среди грозы, принося с собой уйму нерешённых вопросов. Фантазийный персонаж, кажущийся небдивому мальчишке бредом.       — Какие сведения? — выплеснул мгновенно Пак, осекаясь. — Ты смерть?       Красноволосый сверкнул удивлённо красными глазами, изучая чужое лицо.       — Можешь и так считать, — ухмыльнулся он. — Давно живёшь в этом лесу?       Чимин не хотел отвечать на этот вопрос, ибо за ним последует разговор об отце. В горле образовался комок, а в голове мысли спутались. Он не знал, желал ли зла ему этот чужак, или ему самому нужна какая-то помощь.       — А ты здесь по какой причине?       Красноволосый взглянул на него пустым, изучающим взглядом.       — Не бойся, я здесь точно не по твою душу, — а потом он встал со стула, прихватив книгу, и ушёл, не сказав больше ни слова.       Чимин попытался встать с постели следом, но голова снова закружилась, и он, качнувшись на своих двух, наново рухнул в одеяла и подушки.       — Постой! — прокричал он вдогонку, но красноволосый уже не слышал.       Вопросов было много. Так же много, как и страха, ведущего его за этим чужаком вдогонку. Хотелось спросить о людях, о мире в целом, о том, откуда пришёл вообще этот красноволосый и зачем. Куда направлялся, что искал, почему, знал ли он его отца…       Одначе было кое-что, что сдерживало его проговорить всё это, а потом получить ответы.       Нужно ли ему в самом деле слышать то, о чём не сказал в своё время отец? Хотел ли он этого в самом деле? Потому что в действительности могло оказаться, что знать ответы на такие важные, казалось бы, вопросы, ему и не следовало.       Потому что ответы с большей вероятностью принесут ещё больше вопросов, на которые вряд ли он когда-нибудь ещё узнает ответы.       Анализируя и раздумывая об этом, мальчишка не заметил, как незнакомец вернулся и поставил перед ним на стуле тарелку с приготовленной олениной и овощами. Брашно ароматно дымилась, пуская запах по комнате. А незнакомец стоял всё так же на месте, ожидая какой-то реакции.       — Ешь, — оперевшись на противоположную стену, Юнги возмущённо замахал руками перед лицом мальчишки, от чего Чимин абие дёрнулся и задрожал. Мин улыбнулся, обнажая ядовитый оскал. — Ты должен поесть сейчас, абы стало легче.       Удивлённо посмотрев на незнакомца, Чимин нехотя приступил к трапезе. Пахло вкусно. Поджаренный с двух сторон олень и знакомые овощи с его грядок ярко дополняли друг друга в приятном для обоняния сочетании. Оленятина по запаху не отличалась от другого вида мяса, но в приготовленном блюде оставляла особое кисловатое послевкусие на языке. Мальчишка повёл лицом над блюдом, как пёс перед употреблением, желая продлить удовольствие и прочувствовать еду всеми рецепторами.       Не удержав восторга, Чимин улыбнулся краешком губ. Его не тошнило, а после целого дня в постели есть хотелось сильнее обычного. Забыв поблагодарить, рыжий как можно скорее притянул ко рту первый кусок.       Юнги смотрел чересчур пытливо, ожидая реакции. Вздёрнув вопросительно бровью, Чимин спросил:       — Так и будешь бдеть?       — Я не голоден сейчас, — отчеканил Юнги быстро и грубо, после прикусив губу. Он кивнул Чимину продолжать, но Пак не мог перестать нервничать рядом с чужаком. Аппетит пропал сразу, как только они встретились глазами.       — Я имею в виду, — начал он, пытаясь попросить не вести себя так странно. — Ты так смотришь…       — Как? — Юнги возмущённо сморщил лицо, закрываясь руками. Пытливый взгляд, сжатые губы и нахмуренные брови говорили сами за себя. По спине Чимина вновь прошёлся неприятный холодок. В этот раз он не был упущен незнакомцем.       — Ой, не хочешь есть мою стряпню, готовь себе сам, понял? — разочарованно выдохнув спекшийся в лёгких гневный воздух, Юнги не сдержал себя, а потом потянулся отобрать тарелку.       — Постой!       — Да чего?!       На пару секунд между ними воцарилась тишина.       — Мне просто не нравится, что ты пялишься на меня столь гневно и презрительно во время трапезы, — признался парень. — И я боюсь тебя, ибо вчера ночью ты избил меня и напугал так сильно, что я думал, за мной смерть пришла!       Возмущённые и разгневанные красные очи прикрылись пышными ресницами. Юнги сделал вдох:       — Ты заслужил, — выдохнул он абие, сквозь сжатые зубы. — Когда убиваешь животное, будь добр добить его до конца.       — Чего? — Чимин приоткрыл рот от возмущения.       — Ничего. Это животное, — он указал на тарелку. — Мучилось в агонии от боли недалеко от твоего дома. Я шёл по следу, так и нашёл тебя.       Тишина.       Чимин вспомнил вчерашнюю охоту нехотя. Было трудно признать себя неправым в этом споре. Он сделал выстрел точно в шею, но дёрнулся, испугавшись собственных нахлынувших воспоминаний. А потом просто ушёл, не решаясь видеть, как животное испускало последний вздох. Его нерешительность и страхи заставили оленя мучиться и стонать от боли. Заставили Юнги, проходящего мимо, остановиться и приглядеться к кустам, в которых олень запрятался, пытаясь зализать рану.       Трус.       Чимин виноват. Если бы он сразу добил его, Мин бы не нашёл его и не напугал в тёмный час, посреди урагана и бури. Виноват, что боялся и боится до сих пор видеть смерть в глазах, а тем более убивать.       — Я испугался, — признался он осторожно. — Признаю, мне следовало догнать его и добить абие, якоже я не встретился бы с таким грубияном, аки ты.       Юнги своим каменным взглядом и отсутствующим выражением лица, отрешённо задумался о чём-то.       — Я уйду завтра с рассветом, не беспокойся, — а потом ушёл на улицу, тихонько прикрыв за собой дверь.       И этот тихий звук отозвался в груди у мальчишки эхом. Разрастаясь до грома урагана, он отчеканивал от стенок сердца и бил, как немощного телёнка. Чимин опустил голову пристыженно и зажевал желваками. Тошнота вновь подступила к горлу. Он посмотрел на кусок мяса в тарелке, к которому так и не притронулся, а потом вновь улёгся в постели, надеясь, что к завтрашнему дню недуг исчерпает себя и он продолжит жить своей обычной жизнью.

* * *

      Ночью Юнги много думал об этом разговоре. Спали они с Чимином в одной постели, так что виду он не подавал, абы не будить. Мальчишка глупый — это несомненно, но сильный и до невозможности печальный. Когда Мин увидел его в первый раз, застыл, слишком сильно боясь потревожить. Плачущий ребёнок у потухшего костра напомнил Мину о чувствах, которые он и сам много лет скрывал в себе. Как маленькая птица в золотой клетке, он плакал от бессилия и отчаяния. Хрипел, кричал и бился в истерике от фантомной боли в глубине сердца. Терзал себя в районе груди и плакал, пока дождь бил его такого немощного в лицо грубыми пощёчинами.       Юнги не знал, как себя вести. Готовясь к разборке с охотником в лесу, он совсем не ожидал увидеть мальчика. Сомнения о том, что в лесу он мог быть не один, сразу исчезли.       Ибо будь поблизости друг или родственник, не допустили бы такой сцены. Затащили бы в дом насильно, просушили и помогли прийти в чувство. Будь у этого мальчика семья, он бы не плакал так надрывно. Юнги знал, как плакал дети после потери родных. Именно так. Крича и ударяя себя по груди.       Саман, в котором он жил, был несомненно красивым, сложным и прочным, аки и сам владелец. Земляная крыша, глиняные стены с небольшими прорезями для окон. Ухоженный садик возле крыльца, прочищенная поляна от сорняков. Чимин посреди этой сказки выглядел брошено и отчуждённо.       Потому он и допустил возвращение мальчишки домой. Не хотел тревожить и пугать ещё больше. Расчувствовался, быть может, — он и сам не знал. Дождался, пока тот успокоится, а потом уже стал стучаться.       Представ перед Чимином лицом к лицу и увидев его испуганные глаза, он поклялся, что поговорит с ним и всё расскажет. Поддержит, может быть, успокоит. Поговорит о случае под дождём, а потом ещё и выслушает, как собственного маленького брата. За рыжей чёлкой прятались карие пустые глаза, смотря в которые, хотелось и самому плакать. Он недолго разглядывал веснушки на бледных щеках и маленький красный носик. Его одежда выглядела застиранной и грубой на молочных нежных плечах, от чего в голове сразу возник вопрос о том, сколько же проходил этот парнишка в столь старом и замызганном веретье.       Но потом Юнги увидел какое-то движение за его спиной. То была какая-то тень с улыбкой на лице. Старуха с острыми чертами лица, не опускающая взгляд от настороженного красноволосого. Её ухмылка с полуопущенными веками выглядела высокомерно и надменно. Как будто она давно ждала появления на пороге чужака. Юнги был конфужен на долю секунды. По спине пробежали мурашки. Он забылся, запыхался. Туша на спине давила своим весом всё сильнее, от чего он поторопился сбросить её с себя. Мин, будто под воду опущенный, барахтался, пытаясь выплыть, но тонул.       Тонул, тонул, тонул…       И даже его разъяренный крик вышел глухим и едва слышным. Чимин упал вместе с ним, отключившись ещё в тот момент, когда оленина была сброшена с плеч. Мин случайно задел ей его и вырубил. Поднимаясь с пыльных досок на полу, Юнги достал из ножны меч, проскрипев металлом быстро, но призрак уже исчез.       И Юнги не успел извиниться за свою неуклюжесть.       — Ты спишь? — Чимин лежал рядом, завёрнутый в одеяло чуть ли не по самые глаза. Он смотрел на Юнги изучающе, настороженно хлопая своими пушистыми ресницами.       — Нет, не сплю, — пробурчал он в ответ с закрытыми глазами. Чимин едва заметно вздрогнул, услышав хрип. Мин почувствовал это, одначе не подал виду, продолжив чуть тише. — Что хотел?       — Я хочу извиниться.       Полнолуние. Луна, сквозь распахнутые дверцы окон, светила ярко, попадая своими лучами на одеяло между ними, словно грея от сырости леса и дождя, пролившегося прошлой ночью. Конечно, свет от неё доходил холодным, но она продолжала настойчиво светить. Пыталась добиться своего, не отступая. Вечерний холод так же не желал отставать.       Они взглянули друг другу в глаза, повернув головы.       Два непроницаемых опустевших взора сквозили друг другу души своими разноцветными радужками. Только вот в глазах обоих темнота одинаковая стала в ночи. Чёрная и сияющая, как ночное небо, усыпанное звёздами. Знакомая приятная волна опять до боли физической во всём теле прошлась по их коже электрическими разрядами. Они ждали, кто первым отведёт взгляд, ждали, кто первым сдастся в этой безмолвной борьбе, но никто не собирался уступать. Руки Чимина задрожали ещё сильнее. Юнги видел в мальчике себя.       Чуть обдумав свои слова, рыжий продолжил прорезать тишину своим тоненьким голосом:       — Мне так непривычно видеть и слышать человека перед собой наяву. Я совсем не ожидал тебя увидеть здесь. Вернее, мне даже трудно поверить, что ты настоящий. Столько месяцев я просидел в одиночестве, что совсем позабыл манеры, которым меня обучал когда-то отец.       — Он умер? — перебил неожиданно Юнги, вглядываясь в пустые очи мальчишки. — Я догадался, что у тебя никого нет, абие увидел, как ты плачешь в лесу.       Чимин затих. Его перебивало неспокойное дыхание и вновь нахлынувшие воспоминания.       — Д-да, он… он умер у меня на руках три зимы назад…       Юнги прикрыл глаза, пытаясь скрыться от чужих чувств.       — Мне жаль.       И тогда Чимин заплакал, прикрывая глаза руками. Ветер подул чуть сильнее, разнося солёный запах по комнате. Он всхлипывал иногда и трясся часто. Сверчки заскрипели за окном, прерывая чужое неровное дыхание, а звёзды на небе запели. В груди у Юнги тоже стало очень неспокойно. Он вспомнил своих родителей, коих не видел уже более десятка лет, братьев, оставшихся в темницах, и даже любимую собаку, которая часто облизывала его нос в детстве. Плакать захотелось оттого и ему, но он сдержался, крепко сжимая кулаки на одеяле. Прижал то ближе к груди и выдавил рваный выдох, слушая такой же рядом.       В глазах защипало. Проморгав свою слабость, Юнги повернулся к Чимину, наново вглядываясь в опухшие красные глаза.       — Меня зовут Мин Юнги, — представился он, не меняясь в выражении лица.       Чимин заглянул в пустые тёмные очи красноволосого и прикусил до боли нижнюю губу.       — Рад знакомству, Юнги. Меня зовут Пак Чимин.

Wolfpack — Johannes Bornlöf