Рояль.

В солнечный выходной ребята встречаются не в самом, на первый взгляд, благоприятном районе. Акито хватает своего напарника за руку и тащит куда-то вглубь по переулкам, совсем не людным улицам, изредка пройдёт один-два человека. Оно и неудивительно: кто, имея достаточно денег, согласится проживать в полузаброшенном районе? Не факт, что сам бы Акито согласился, хоть эта атмосфера разрухи, какой-то грубости, независимости и классического андеграунда невероятно притягивала к себе. И вот, он первый через разбитое окно заваливается в здание, которое, кажется, рухнет не сегодня, так завтра. Вопрос "А легально ли это вообще?" всплывает в голове первым, но следом за ним приходят и другие мысли: "А какая вообще разница? Как будто Акито первый раз тащит меня в подобное место". Через пару секунд кроссовки оказываются в пыли, на бетонном полу, если это вообще можно назвать полом. — Ну что, осмотримся? — Акито с ног до головы оглядывает Тойю, который усердно отряхивается от поднявшейся пыли. — Пойдём на второй этаж. Первый лестничный пролёт, невероятно старая лестничная площадка, второй, тело интуитивно движется в сторону одной из нежилых квартир и... Ого, искали серебро, а нашли золото! Прямо посреди квартиры стоит самый настоящий рояль! Интересно, рабочий ли он спустя столько времени? Пыли на инструменте не наблюдается, а на деревянном полу можно заметить полосы, значит, его сюда явно перетащили из другой комнаты, причём недавно. Поднятие крышки, простейшая гамма в до мажоре на две октавы... Не идеально, но и не сказать, что какофония, вполне себе приемлемо, можно даже поиграть при желании. — Ух ты, это же фортепиано! — Это рояль, причём довольно старой модели. Когда-то здесь явно жили очень хорошо обеспеченные люди. — Научишь играть? А вот и желающие. На свободный инструмент всегда есть спрос, как ни крути. Даже этот забытый богом рояль, сделанный не раньше, чем в прошлом веке, нашёл музыканта, пусть и без умений. Акито присаживается на банкетку и с немым вопросом в глазах смотрит на Тойю, который всё понимает без слов и присаживается рядом с ним. Возможно, слишком близко, чем можно было бы, но на лицах двоих соприкосновение плечами вызывает улыбку. Расположение нот Шинономе усваивает довольно быстро, всё же с музыкой он не впервые знакомится, а вот расположение рук и пальцев... Мягко говоря, оставляет желать лучшего. Аояги как может пытается объяснить на словах, что "пальцы должны быть круглыми, как будто ты держишь яблочко, а у тебя взрыв на макаронной фабрике!", показывает на примере своих пальцев, как это должно выглядеть, но всё тщетно, макаронная фабрика взрывается каждый раз, когда Акито прикасается к клавишам. Намеренно или нет, но этим он добился лишь одного: Тойя встает с банкетки, обходит парня и берет его руки в свои, начиная ставить их на клавиши. Поначалу получается мало что, но уже через пять минут Акито начинает усваивать уроки музыки. Кажется, усваивать он их готов только тогда, когда его руки держат чужие, но в то же время такие родные. — Тойя, у тебя руки холодные, — Акито поворачивается к нему лицом и берёт руки в свои, сжимая в попытке согреть. — Ты говоришь мне об этом каждый раз, когда наши руки соприкасаются, — щёки слегка заливаются краской, а губы находят своё место на рыжей макушке. В здании не слышно никаких голосов, шагов, в здании нет ни одной живой души, а потому Акито решает не мелочиться. Им двоим не нравилось выставлять их отношения напоказ, держаться за руки или, уж тем более, целоваться в публичном месте, но если публичное место пустует, то почему бы и нет? Тянет своего парня за руки, вынуждая вновь присесть, и утягивает в поцелуй, полный нежности и той любви, которую он не мог выразить словами. Для Акито основным языком любви было именно совместное времяпровождение: он вечно тащил Тойю в различные заброшки, на фестивали, ночёвки, практики, да куда угодно - лишь бы быть с ним рядом, лишь бы делать что-то вместе. Далее же следовали прикосновения, которыми он мог выразить всё, что происходит с его сердцем. В простое отбивание кулака, держание за руки, поцелуи, "случайные" соприкосновения он вкладывал все свои чувства. Именно поэтому они сейчас сидят на этой банкетке в заброшенном здании, целуются, а руки Акито блуждают по телу Тойи, наконец останавливаясь на талии, пока через разбитое оконное стекло в закрытые глаза бьют ломанные солнечные лучи. Шинономе отстраняется первым, заглядывая в глаза напротив, пытаясь что-то там выискать, но выискавать особо и не приходится. — Акито, я тебя люблю. Пожалуйста, поцелуй меня ещё раз. Тойя действительно не был тем, кто брал какую бы то ни было инициативу в их отношениях, и выражать свои чувства при помощи действий у него получалось не совсем ладно. Но вот прямолинейности ему точно было не занимать: если Тойя что-то чувствует, чего-то хочет - он скажет об этом словами, иногда не понимая, почему Акито за это себе под нос называет его дураком и краснеет. Тем не менее, оба отлично понимали и чувствовали друг друга, они были как два кусочка пазла - с разными углами, выступами, но благодаря этому идеально складывались в одно целое, что в душевном, возвышенном смысле, что в физическом, более заземлённом. И то, и то имело значимое место в их отношениях, но вот секс друг с другом они бы никогда не назвали "заземлённым, простым удовлетворением плотских желаний". Конечно, это было удовлетворением потребностей, но в то же время это было невероятным сближением, чем-то магическим, чистым, слишком личным и интимным, чтобы об этом можно было рассказывать всем своим друзьям, хвастаться. Секс с Акито для Тойи (также как и секс с Тойей для Акито) ощущался, как тот самый ночной разговор на кухне о самом сокровенном, что можно раскрыть лишь в присутствии человека напротив, когда оба знают, что это останется лишь между ними и не начнёт бродить из одного болтливого рта в другой, пока об этом не узнают все, кто только мог. Второй поцелуй выходит более страстным и разгорячённым, чем первый, на психологическом уровне хочется быть ближе, хочется большего. Вечно теплые руки Шинономе, подобно двум проворным змеям, заползают под худи Аояги, оглаживая спину и притягивая к себе, пока вечно холодные руки Аояги замком смыкаются за чужой шеей и он привычно присаживается на колени своего возлюбленного. Пальцы считают каждый позвонок, заставляя табун мелких мурашек бежать по всему телу, а спину прогибаться навстречу виновнику всего торжества. Тем временем руки поднимаются до самого загривка, попутно задирая толстовку, проводят по линии подбородка, а после идут вниз, изучая в сотый раз выступающие ребра и пресс, и в итоге останавливаются на бёдрах, несильно сжимая их, вырывая из чужой груди громкий вздох, полный желания. И теперь, когда большего хочется именно на уровне физическом, рассудок идёт вразлад с телом. Идея заняться сексом в заброшенном здании звучит не так привлекательно, когда ты на самом деле оказываешься в ситуации, где это возможно. — Акито, не здесь же... Мало ли что подхватить можно, да и на банкетке будет неудобно... Сомневаюсь, что на полу уровень комфорта и безопасности будет повышен. — А никто и не говорит про банкетку и пол, почему бы нам просто не использовать рояль? — Рояль? Ты совсем спятил? Секс на рояле, я не ослышался? — Тойя, ты же знаешь, что я бы не предложил ничего, что может поставить под угрозу твоё здоровье. В крайнем случае, мы можем обойтись простой дрочкой, — Акито задумчиво и как бы не нарочно проводит пальцами по чужой ширинке, сразу же слыша ответную реакцию в виде томного выдоха прямо в ухо. — Нет, Акито, ты же знаешь... — В таком случае, у тебя есть выбор: мучаться или закрыть крышку этого несчастного рояля, а после лечь на него, — распаляет парня ещё больше, шепча это прямо на ухо, на самом деле не оставляя ему никакого выбора. Знает ведь, что Тойя согласится, стоит дать ему небольшой толчок для этого. Согласится, потому что и сам хочет. Тойя склоняет голову и сжимает бёдра, тем самым принимая своё поражение в этой недолгой битве, а после следует указаниям своего парня, самостоятельно снимает джинсы с трусами, оказываясь на рояле со сведёнными ногами. Поначалу соприкосновение ягодиц с холодной поверхностью вызывает лишь желание побыстрее слезть и согреться, но уже через пару мгновений тело привыкает. Шинономе забирается наверх и устраивается прямо между ног, доставая из рюкзака смазку и презерватив. — Скажи честно, ты всё это заранее спланировал? — Аояги слегка разводит ноги, смотря сквозь них на Шинономе. — С чего бы это? Просто мы сегодня собирались ночевать у тебя, вот я и взял с собой презерватив и смазку, — и совсем не важно, что у Аояги дома всё это тоже имеется. Акито раздвигает чужие ноги, проводя языком от самой лодыжки до ляжки, сначала прикусывая её, очевидно дразнясь, а после оставляя засос. Совсем невесомо начинает надрачивать, заставляя парня под ним рассыпаться в хныканьях и мольбе. У Акито никогда не было отдельного пунктика на мольбу, но всегда был отдельный пунктик на голос Тойи. То, как он стонет, мычит, умоляет уже войти в него... Если бы Акито что коллекционировал, то это были бы именно подобные звуки. Он бы сделал ради них всё, записал бы на диктофон в телефоне, а после переслушивал одинокими ночами. Осторожно, медленно проталкивает хорошо смазанный палец, за ним постепенно добавляются второй, третий... У обоих внутри всё сгорает от нетерпения: хочется больше, быстрее, прямо здесь и сейчас, но в то же время хочется растянуть этот момент как можно дольше, превратить его в мучительную пытку, после которой вознаграждение будет в разы дольше, приятнее, после которой перед глазами будут взрываться цветные фейерверки. Но Акито не так хорош в выдержке, как Тойя, потому как только приходит осознание, что парень уже достаточно хорошо растянут и подготовлен, он вынимает пальцы, оставляя Тойю с чувством невыносимой пустоты, но ненадолго. На то, чтобы приспустить штаны с трусами, раскатать презерватив и добавить смазку ему требуется всего-ничего, и меньше чем через минуту он заполняет Тойю вновь. Кажется, что он уже переполнен Акито до краёв, он везде: в сердце, в голове, в нём. Но его всё равно бесконечно мало, и удовлетворение в его количестве начинает достигаться лишь тогда, когда он проталкивается до самого основания, начиная неспешно двигаться. Тогда с губ и срывается первый стон, ещё тихий, разлетающийся слабым эхом только для них двоих. В этот момент хочется взять Тойю как можно грубее, выбить из его легких все вздохи и стоны, увидеть всю палитру эмоций на его лице, которое почти ничего не выражает всё время, ох, знал бы он, чего ему сейчас стоит сдерживаться... — Акито, прошу, будь в этот раз немного жёстче... — Что, прости? — Ты прекрасно слышал, что я сказал. Тебе вовсе не обязательно себя сдерживать, ты знаешь. Тем более, я... И сам этого хочу. — Хах, в таком случае, мне не нужно повторять дважды, ты сам дал мне зелёный свет. Движения становятся в разы резче, губы припадают к ключицам, оставляя бордовые отметины и там. От такой прыти Тойя прикрывает рот рукой, стараясь заглушить все развратные звуки, которые рвутся наружу. — Не смей заглушать себя, Тойя. Я хочу слышать всё. Взгляд зеленых глаз, в которых нескрываемо пляшут черти, в самую душу оказывается вполне убедительным и действенным, особенно в сочетании со столь серьёзным и строгим тоном голоса, от которого неизбежно пробивает дрожью. Тойя послушно убирает руку, сцепляя в замок с другой и закидывая их за голову, полностью открывая и обнажая себя перед партнёром, даже несмотря на не снятое худи. Одна из рук Акито любезно укладывается на шею партнёра, слегка сжимая для пущего эффекта. Промежуток между хлопками кожи о кожу начинает неумолимо сокращаться, хочется попросить Акито быть чуть медленнее, забрать все свои слова назад, потому что это слишком... Слишком приятно. Все чувства, которые Тойя испытывает, вмиг концентрируются внизу живота, разжигая там настоящий пожар, и если всё так продолжится, он обязательно сгорит дотла, окончательно и бесповоротно. И сгорать дотла хотелось. Хотелось, чтобы Акито не останавливался и не замедлялся ни на секунду, чтобы он сжал его шею ещё чуть сильнее, а потом отпустил, сжал на ней свои зубы и... Чёрт, чтобы он сейчас ни сделал, это заставит температуру тела подняться выше, а здравый рассудок окончательно распадётся на мелкие крупицы, и останется лишь один Акито и то, что же он вытворяет с ним. И вытворяет он с ним то, что заставляет уже уверенные, устойчивые и совсем неприкрытые стоны разлетаться по всему зданию, лаская слух лишь одного человека здесь. Шинономе наклоняется, лезет за слюнявым, ужасно пошлым поцелуем, зарываясь пальцами в сине-голубых волосах. Целует глубоко, жадно, покусывая губы, будто это единственное, о чём он когда-либо мог мечтать в своей жизни. Нагло прерывает одно из удовольствий, с ноткой боли оттягивает волосы, полностью открывая шею для столь ненасытных покусываний, вынуждая разрываться и задыхаться в ощущениях, не зная, на чём остановить своё внимание. Толчки становятся быстрее, и Акито начинает двигать рукой на члене своего возлюбленного прямо в такт. На глазах проступают слезы от того, насколько же ему сейчас было хорошо. Да, именно в таком темпе, именно под этим углом, только пожалуйста, умоляю, не прекращай! Огонь охватывает и сжигает всё за считанные секунды, разнося ещё обжигающий пепел по всему телу. Перед закрытыми глазами витают звёзды абсолютно всех цветов, всё тело сжимает от оргазма, добавляя особой узости для Акито, который кончает следом и выходит, укладываясь рядом и заключая Тойю в объятия. Взлохмаченные, вспотевшие, но довольные до самых дальних уголков души и разума, парни приводят своё дыхание в порядок. Руки сплетаются воедино, и вечно холодные пальцы Аояги, прикосновения которых заставляли вздрогнуть от контраста температур, сейчас оказываются горячее Солнца. Шинономе никак не может оторваться от своего возлюбленного: уже совсем не напористо целует кисти, пальцы, родинку под глазом, не оставляет без внимания и щёки и, получив в ответ поцелуй в нос и умиротворённую улыбку, наконец успокаивается, позволяя обоим просто полежать в тишине и отдохнуть, наслаждаясь редким свистом ветра за окном. — Знал бы твой отец, чем ты сейчас занимаешься на рояле... — Будешь так шутить - я возьму смычок и сыграю на тебе "Полёт шмеля", причём в быстром темпе. — А может лучше научишь меня играть не только на фортепиано, но ещё и на скрипке? — Скрипач бы из тебя вышел неважный. Давай собираться, время к вечеру близится. — Ну спасибо, зато ты у нас такой важный!