гтд: драбблы

— Не надо нам туда, — говорит Федя, пережевывая спичку. — Спецов надо вызывать. Костя с ним спорит. Юра не лезет, юрино дело маленькое — место показать, дальше всегда работают эти двое, один стены напролом пробивает, второй прикрывает. Только Федя сегодня не рвется прикрывать. Он вообще сегодня странный. Обычно Федя такой, как лампочка, сияет солнышком, и чувство рядом с ним, как будто об бабушкин самовар греешься или возле булошной со свежим хлебом полной грудью вдохнул. Он и сейчас как будто... светится, что ли. Юра даже проверяет, нет ли тут фонарей. В лесу-то. Нет, единственный свет — от фонаря мотоцикла, и Федя его выключил, а все равно светится, вон там, золотистым под челкой, добрыми лучиками в уголках глаз. Наверное, лунный свет так отражается, только лунный свет холодный, а этот теплый, ай, Юра, прослушаешь ты всё! Смурной сегодня Федя, вот что. Ехать не хотел, потом всю дорогу нудел, что у него плохое предчувствие, что им туда не надо, ты же вообще в отпуске, Кость. Костя скалился в ответ: ну ты-то не в отпуске, Федь? Твоя служба и опасна и трудна, двадцать четыре на семь меня покрывать? Юра честно ждал, что за такие шуточки Косте все-таки прилетит. Не прилетело. А зря. Юру прям передергивает, когда он смотрит, как Федя кидается за Костей, тормозит его в последний момент: — Тебе на меня, на... — он спотыкается, словно вспомнив про Юру, и заканчивает тише: — На друга... наплевать — это нормально. Но ты о сыне подумай. Юра старается слиться с деревьями, не подслушивать личное. Друзья там они... или... напарники, скажем — это же Юру не касается, это же вам не на бандитов компромат собирать. — Да ладно. Со мной ничего не случится. Ты же здесь. — Кость, я серьезно. Я развернусь и уйду, и пусть по твою душу хоть сам черт является! О как заговорил. Видимо, серьезно его Костя задел, раз до разговоров за душу зашло. Юрка в бессмертную душу не верит, а Федю ему жалко. И Костю жалко. Нельзя их так бросать. — Я за ним присмотрю, — обещает он Феде. — Удачи, — говорит Федя горько, и мягкий этот золотистый отсвет подсвечивает его усталые мешки под глазами и хмурую морщинку на лбу. — Только она вам там не поможет. — Зря ты с ним так, — пытается увещевать Юра на бегу (за Громом еще поди угонись). — Он же за тебя, дурака, печётся. — А я его печься не просил, — неожиданно резко огрызается Костя. — Сам явился, никто не звал. Вот и пусть разгребает! Нет, ну наглость, Юра прям хуеет с такого перфоманса. Впрочем, Костя немного сдувается, плечами пожимает. — Если ему есть что сказать про этот вечер, пусть прямо говорит. «Плохое это дело» — это, знаешь, не прогноз. — Гром, ну он же будущее не видит, — фыркает Юра: он-то как раз предчувствия слушать привык, свои и чужие. Костя смотрит на него странно. Отворачивается. — Да. Наверное. Дай бинокль... /// Юра приходит в себя и сразу замечает: шея болит чудовищно, легкие горят, голова кругом, мать-перемать, а что у него не болит? — Ты... меня... чуть не... придушил! — выплевывает одиночными хриплыми выстрелами в воздух. Он сейчас так чертовски на Костю зол (и настолько испуган), что про все остальное вспоминает только когда Костя медленно садится и становится видно, что на белой футболке у него три жирных красных пятна. Бам. Бам. Бам. Один с расстояния в пару шагов, два другие в упор. Юра таращится на это невидяще, пытается соотнести. Не выходит. — Что с ним, — вдруг хрипит Костя. Юра оборачивается за его взглядом и обмирает снова: точно, пацан. Такой, кудрявый и крикучий. Папу звал. Но он же не... он помнит, он не выстрелил. Или забыл? — Спит, — говорит Федя негромко (что тут делает Федя? — следом доходит до Юры). — Я его уложил. Не надо ему это все видеть, пусть будет как будто просто дурной сон. Есть в Феде что-то странное. Может, его каменное спокойствие, как будто он не баюкает на руках мальчишку рядом с лужами крови и кипами грязных денег (и телами двух своих друзей, которые почему-то живы, хотя только что пытались друг друга убить. Бред). Может, наркотики? А Федя единственный не нанюхался, вот и сидит такой... неживой. Плоский. Странный. Юра все ищет и не может выделить это отличие между «до» и «после», и это бесит даже на фоне вопросов в духе «как я могу шевелиться, если я помню, как эти руки сломали мне шею». — Ты что натворил, — совсем еле слышно шелестит Костя. Он с таким же испугом смотрел, когда услышал, как это пацан кричит, вспоминает Юра. Может, еще не отошел. — Э-э-это явно какая-то аш-ашибка, — пытается пробормотать Юра. Но Костя его не слушает. И спрашивал явно не его. — Федь... — Что сделано, то сделано. Говорил же, плохое будет дело, — Федя как будто за этот час совершенно перестал на Костю обижаться. Мирно звучит, только совсем устало. — Федь. Какого хера. Куда ты их дел? Юра понятия не имеет, о чем он, но его вдруг осеняет так, что он хлопает в ладоши — звук отражается от стен и сводов, прокатывается эхом по коридорам, заставляет вздрогнуть всех, даже пацана сквозь сон. — Лампочка! — Федя непонимающе моргает, Юра щелкает пальцами, пытаясь найти понятные слова. — Ты не светишься! Ну точно, это всё был лунный свет. Тут его недостаточно, и от Феди он больше не отражается, пуф — и никакой золотистой ауры. Наверное, поэтому тут так неуютно (а не потому что это место едва-едва не случившегося двойного убийства). — Точно. Лампочка, — Федя вздыхает. — Спецы минут через пять будут. Вы хоть придумайте, что про Хмурову врать будете, орлы. — Федь. — Что? — огрызается Федя неожиданно резко, но потом — выдыхает и перекладывает пацана удобнее. — Повезло вам, что вы были в церкви, понял? — Па-пачему повезло? — Юра, кажется, единственный тут чего-то не понимает. — Потому что место хорошее, — ворчит Федя. — Дело плохое. Место хорошее. Плюс на минус... Дает минус, думает почему-то Юра. Есть в происходящем что-то жутко неправильное. Но Федя прав, надо придумать историю, прибрать улики... Юра, пошатываясь, пытается встать, и со второй попытки это у него получается. Федя тоже с кряхтением поднимается, сначала на одно колено, потом на второе — балансируя мальчишку на руках. Спит как младенец, а? Вот это нервы. Или тоже наркотики. Один Костя остается где был: на полу, на коленях в луже крови (своей? или с Хмуровой натекло?). И всё смотрит на Федю неотрывно, как на второе пришествие. — Федь. А если... обратно? — Обратно? Обратно?! — Федя вдруг повышает голос до крика, Юра с болью прикрывает уши. — Обратно тебе? Ты сыну в лицо скажи, что тебе обратно приспичило! Я разбужу по такому случаю! Сыну в глаза — сможешь?! — он трясет пацана, и тот правда начинает хныкать и ворочаться. Юра соединяет два и два и чуть не падает в обморок снова. Костин сын. Господи, он же на него пистолетом... — Смогу, — тихо говорит Костя. И это как будто выключает в Феде завод — он становится маленький и очень печальный, и мальчишку держит бережно, как мать родная, наверное, в роддоме не держала. — Какая же ты сука благородная, Кость. И ведь правда сможешь. Идите-ка вы оба... следы заметать.