гтд: драбблы

Папа обещал вернуться в десять, и он возвращается — иногда, никогда не угадаешь в какой день. В двенадцать Игорь рыдал и кричал от счастья: ну вот же, живой, он так и знал, что папа не мог… Потом Игорь стал старше, а папа — слегка испортился, начал дурно пахнуть и оставлять за собой следы из кусочков кожи и опарышей. Пока ещё было чем говорить (мягкие ткани разлагаются первыми) — шелестел, слепо тараща перед собой невидящие глаза: — Я же сказал, вернусь и доиграем… Конечно, доиграем, пап. Игорь уже привычно берет в свои ладони его руку, ту, на которой когда-то был виден розовый маркерный след, который не сумели оттереть в морге (сейчас рука почернела и иссохла, Игорь боится резко дёрнуть и совсем её оторвать), проводит по квартире к шахматному столику (недавно он послушал Юлю и всё-таки передвинул диван, теперь его можно разложить, но в прошлый раз папа налетел на него и растянулся на полу, и долго не мог подняться, как старик или глубокий пьяница). Усаживает, придвигает доску, партия на которой навсегда замерла в одной и той же раскладке сил. — Ходи, пап. Провалы на месте глаз глядят не на доску, а Игорю прямо в душу. Скрюченная чёрная рука слепо находит фигуру и сдвигает её вперёд. — Однажды я тебя обыграю, пап, — говорит Игорь ласково, с напускной веселостью. — Что будешь делать тогда, а? Второй раз не помри от такого шока. Что-то у папы внутри глухо рокочет. Может, быть это смех. Или газы выходят. — Я девушку завел, представляешь, пап, — разговор в одно лицо неспешно течёт под лёгкий перестук съедаемых на доске фигур. — Мы тут отпуск планируем. Ты если придёшь, а меня нет — не волнуйся, значит, мы уехали. Он ещё рассказывает, про Юлю и Диму, про работу, про то, что он теперь звезда интернета, но не как детектив, а как парень той самой Пчёлкиной, прикинь? Фигур на доске все меньше, Игорь талантливо умеет растягивать партии до самого рассвета. Было много практики. — Вот блин… Опять ты меня, пап… — он восхищенно цокает языком (истлевшее лицо папы ничего не выражает, но Игорю кажется, что есть в нем что-то самодовольное). — Ну ладно. Может, в другой раз. Ты торопишься? Папа никогда не отвечает, даже пока мог — говорил пару фраз, хрипло и невпопад: я пришёл, давай сыграем, тебе мат, взялся за фигуру — ходи. Только медленно поднимается со стула, еле-еле разгибая скрипучие суставы. — Пойдем, пап, — он снова ведёт его за руку. В прихожей папа топчется, как обычно, выполняя бессмысленные действия — надеть невидимую куртку, зашнуровать несуществующие ботинки скрюченными, не способными на мелкие движения пальцами. Игорь пытался помогать, но папа всегда еле слышно, глухо, как закипающий чайник ворчал. Вот уж оказалось, что горбатого могила не исправит, даже там — не смогли научить Константина Грома принимать помощь. — Мы тут с Юлей недавно фотографии смотрели, знаешь. Всякие. Где ты ещё живой и разговорчивый, — Игорь чуточку улыбается. — Я ей рассказал, как да что. И про Диснейленд, и про пулю ту несчастную. Папа покачивается перед дверью, как персонаж видеоигры, столкнувшийся с препятствием. Сам не может ни войти, ни выйти. А дорогу от кладбища через весь город — находит, вот как это объяснить? — Она, знаешь, сказала такое… ну, что это не важно, виноват я на самом деле или нет. Что… сейчас уже какая разница? Это было давно, и ты бы не хотел, чтобы я, ну… винил себя. Я так не думал об этом, это Юлька, она умная… умнее, чем мы с тобой оба… она сказала, что вину можно признать, принять и отпустить. И жить дальше, — у Игоря чешутся глаза, и он трет их основаниями ладоней, как только проснувшийся ребёнок. — Короче, вот. Я об этом много думал, и, знаешь, было бы странно не слушать такого умного человека, так что я… пытаюсь. Что скажешь? Папа, конечно, сказал бы «я же обещал, что приду». Или «тебе мат». Но Игорь может представить, что в его могильном молчании есть что-то одобрительное. — Так и думал, — Игорь кивает, шмыгнув носом. — И, вот ещё что, пап. Ты, это… ты себя тоже не вини, ладно? Да, без тебя плохо было. И есть. Но я ничего. Справляюсь вот. Не надо себя мучить, — глаза чешутся еще сильнее, Игорь уже не пытается, только моргает чаще, чтоб не мешало смотреть на папин силуэт, в полутьме такой настоящий, только с пятном там, где должен быть гордый громовский нос. — Давай с этого дня договоримся, что мы оба заслужили нормально жить. Или не жить, — Игорь слабо смеётся над своим каламбуром. — Ладно? Папа ничего не отвечает. Игорь осторожно трогает его, иссохшего, разваливающегося, удерживаемого только силой неведомого внутреннего стержня, который не смогли подточить черви и гниль. От папы пахнет землей, сыростью, и уже почти не пахнет гниением, потому что здесь нечему гнить. Он холодный, когда Игорь касается губами его щеки. — Я тебя люблю, пап, — по щекам все-таки катятся крупные капли. Да и черт бы с ними. — И совсем-совсем не обижаюсь. Правда. Папа с негромким стуком утыкается лбом в дверь, заставляя Игоря смешать всхлип и хихиканье. — Всегда-то ты торопишься, а. Даже теперь, а ещё говорят, что мы там отдохнём. Но спасибо, что заглянул, — он звякает дверной цепочкой. Папа уходит, подволакивая по ступенькам блестящие парадные туфли, в которых его хоронили двадцать лет назад.