гтд: драбблы

Прокопенко в третий раз уточняют, зачем Игорь привел друга, если обещал познакомить их с девушкой, и только тогда Игорь рявкает: — Я сказал ПАРТНЕРА, а не девушку, еб вашу мать! Да, некультурно, да, грубо, зато прямо. Громкие слова разрываются в тесной прихожей бомбой, следом воцаряется звенящая тишина, отсчет три-два-один, и тёть Лена вдруг начинает истерично смеяться. Потом дядь Федя выдает что-то непечатное и уходит на балкон, хлопнув за собой дверью, и когда закаменевший Игорь почти уже выходит (тоже хлопнув дверью, яблочко от яблони), — Лена хватает их с Олегом за руки и сквозь смех просит — пойдемте в комнату, пожалуйста, Федя сейчас, ему просто плохо с сердцем, надо подышать. Игорь подозрительно сверкает глазами, Олегу явственно некомфортно (а он говорил, что это плохая идея). Они напряженно садятся на краешек дивана, тёть Лена — лезет на антресоль и достает пыльный фотоальбом. Листает года эдак до девяносто восьмого, открывает на середине, на одном из фото дядь Феди со служебного корпоратива. Он и папа, обнимающие друг друга за плечи — и третий мужик, которого папа тоже крепко держит за загривок. — Узнаешь? — Дядь Юру? — переспрашивает Игорь. — Ну типа... Помнит смутно: встречу после перестрелки, потом еще пару редких, когда дядь Юра забегал к отцу по делам или они сталкивались в участке, если туда забегал Игорь. Неловко предложенную сигарету («спасибо, не курю» — «ого ты какой... в батю принципами, да?») и переданный на новый год кассетный плеер с наушниками, на котором они с Игнатом крутили любимые хиты во дворе на качелях. Игорь знал его куда хуже, чем дядю Федю, после смерти отца и вовсе почти не видел, только на похоронах (которые сам еле помнит) и еще на могилке находил иногда не свою и не дядь Федину стопочку, если только это не ходил еще кто-то четвертый. — Ну если и помню? — спрашивает ворчливо. — Понимаешь, твой папа и... дядя Юра... они были не только напарниками, — осторожно начинает теть Лена, но её перебивает резко хлопнувшая балконная дверь. — Это я был его напарником! Я! — орет дядь Федя, помахивая сигаретой. — Юрка за информаторов отвечал! А мы были напарниками! — Дядь Юра был не только коллегой твоего папы, — поправляется теть Лена (дядь Федя снова скрывается на балконе). — Они с твоим папой... Юра с Костей... они хорошо общались, знаешь? Лучше, чем ты думаешь... — Папа с дядь Юрой дружили? — уточняет Игорь, пытаясь уловить мысль. — И дружили тоже. — Да в жопу этот Юра давал, в жопу! — снова орет дядь Федя, на этот раз приглушенный балконной дверью. — Весь участок знал, как они в засады ходят! В машину никто после них не садился, на мойку сразу отгоняли! — Да ну Федя! Зачем так грубо?! — Это я не грубо! — Мой папа... что? — тупо переспрашивает Игорь (Олег не может определиться, какую эмоцию показывать на лице, поэтому просто пытается транслировать поддержку). — Твой папа и Юрка Смирнов еблись как два кобеля при каждом удобном случае, а я покрывал их жопы, — бросает дядя Федя, выходя с балкона в клубах дыма и морозного февральского воздуха. — Только за это Костя его с его делюгами и не сдавал. На других чуть что сразу рапорт, а на Юрку у него раз и слепое пятно, ничего не видит! Олег прикрывает глаза ладонью. Игорь мечется взглядом: от фото к лицам Прокопенко, на Олега, снова на фото. — Они встречались? — уточняет он неверяще, и хотя он вроде бы ничего нового не спросил, на этот раз и дядь Федя, и теть Лена молчат дольше и как-то иначе, растерянно и даже грустно. — Черт их знает, Игорёк. Я в это с такими вопросами не лез. — У них все очень быстро завертелось, — подхватывает теть Лена со своей стороны. — А потом папа твой... ну и... — Юрка в подполье тогда работал. Там и затерялся. С год еще контакт поддерживал, а потом... — дядь Федя пожимает плечами. Игорь машинально пытается посчитать, сколько лет после замечал на батиной могилке сувениры. Два, три, пять? Сейчас сложно сказать, тогда-то не до того было, да и мало ли кто приходил вспомнить Константина Грома. — А я-то почему об этом не знал? — огорашивает Игоря вдруг, сначала шоком и после белой яростью. — Дядь Федь! — А потому что! — дядь Федя немедленно тоже повышает голос. — Нос у тебя тогда еще не дорос! — Время такое было, Игорёк. Опасно было ребёнку... сболтнул бы в школе или еще где, на Костю и так из опеки посматривали нехорошо, да и служба... — Желающих твоего папку потопить много ж ведь было. Игорь даже не злится сейчас, что его — в двенадцать-то лет! — за такого дурака держали, в нем хватает другой злости. Злости за все годы, проведенные в мучительных размышлениях: а если бы он дожил? Если бы узнал? Что бы сказал сыну? Пришлось бы ругаться? Объясняться? Из дома уходить? Или мог бы понять, сказал бы — главное, чтоб счастлив был и предохранялся? А оно... а они... — Что ж вы потом не сказали?! Когда ему уже ничего повредить не могло! Дядь Федя с теть Леной переглядываются, на этот раз смущенно и даже виновато. — Папка твой очень хотел примером для тебя быть, — бормочет дядь Федя, разглядывая свои руки. — Что ж нам, его грязным бельем перед тобой... — Это не грязное белье! Это... — у Игоря перехватывает дыхание на середины фразы, он хватает ртом воздух, и черт знает, что сказал бы следующим, но тут Олег крепко сжимает его руку в своей, и это заставляет выдохнуть медленно и дрожаще, без непечатных и, возможно, непростительных слов. — Мы же не знали, — виновато говорит теть Лена. — А если бы раньше сказали — знали бы, — искренне отвечает Игорь. Он был готов, что дядь Феде с теть Леной будет и сложно, и стыдно, и неудобно, но никак не мог предсказать, что по такой причине. И он, конечно, был уверен — надеялся — что уж они-то примут и поймут, но никак не потому что у них уже был такой опыт. В девяностые, чтоб их. Двадцать лет хранить такие тайны! И ворох вопросов за эти двадцать лет лезет из Игоря, приходится зубы стискивать, чтобы не начать спрашивать: как ты узнал, а что папа говорил, а был ли у него до, а как же моя мама... — Нет, ну надо ж так, чтоб весь в отца, — хмыкает дядь Федя в усы, и на мгновение Игорю кажется, что у него в глазах очень не по-мужски блестит, но дядь Федя слишком быстро отворачивается, отобрав у него альбом. — Ленка, тут за весь год снимки? Мне нужен тот, где Юрка при параде... — Это где-то в начале, посмотри... — Нашел, нашел! Он снова разворачивает фотоальбом к Игорю с Олегом, и они синхронно склоняются над страницей. Там снова папа и дядь Юра, но Игорь сразу понимает, о чем дядь Федя: потому что папа его в потертом вельветовом пиджаке и мятой рубашке, а дядя Юра — в черной рубашке с черным галстуком и стильном черном пиджаке, пусть даже объемном по моде тех лет; сигарета замерла в красивых пальцах в перстнях, немного не донесенная до рта, а на груди блестит цепочка — Олег невольно дергается, чтобы тронуть свою подвеску с волчьей головой. Он тоже в черном: бадлон, пиджак... — Ты не думай, Юрка хороший мужик был. Ушлый, и красивую жизнь любил сильнее, чем жизнь спокойную, — тихо говорит дядь Федя. — Но товарищ был надежный, и папе твоему с ним было... ну хотя бы весело. — А чего всё «был» да «был», — возражает теть Лена. — Может, он живой еще. — Может, и живой, — хмыкает дядь Федя. — Черт знает. Нету тела — нету дела... ладно, что-то мы ушли в историю. Лен, раз такое дело, ты вино там на водочку на столе поменяй, а? Олег Давидович, вы как к водочке относитесь? — Умеренно, — шелестит Олег, всё ещё слегка пришибленный. — Умеренно — это хорошо! Рассказал бы я вам пару историй о том, к чему неумеренные возлияния приводят, — всхохатывает дядь Федя и уходит прятать альбом обратно, тайком вытирая глаза тыльной стороной ладони.