гтд: драбблы

Трахаются в архивах, беспорядочно и неаккуратно, Федя задней мыслью думает: запер или нет? запер или нет? пока долбится в Костю, перегнув его через спинку пыльного дивана. Во рту у Кости галстук Феди, чтоб не орал, потому что из смазки у Феди слюна и много злости, а Костя каждый раз узкий как в первый. Руки Федя не связывал, торопился, но правую за спину заломил, а левой Костя цепляется за подушки, чтоб с этого дивана нахрен не слететь. Кончает первым. Костя додрачивает со стонами и руганью. Федя смотрит на это тупо, без толики возбуждения, хотя это ну просто красиво. Смотрит, как Костя обтирается, как натягивает и застегивает штаны. Кидает Феде галстук и смеется, когда Федя промахивается и галстук падает ему в ноги. Потом стонет, потирая себя сзади. — Ты как? — спрашивает Федя. — Заебись. Жопа, конечно, поболит, — Костя бодро встряхивается. — Вот мужик ты все-таки, Федь. Даже если нудишь. «Нудеть» — это когда Федина крыша держится на соплях, потому что Костя опять: сорвался допрашивать свидетеля один, потому что решил, что он подозреваемый, а Федя был с ним не согласен, сделал этому свидетелю три трещины в костях, промолчал об этом, блядь, потому что это «детали», а когда адвокаты пришли по их душу и перевернули дела всего отдела на полгода назад — пожал плечами, потому что «не в том деле подозреваемый так в другом будет, это вопрос времени, ты ж его рожу бандитскую видел, Федь». Как будто это единственное и даже главное, что его волнует. — Ты мне не доверяешь, — говорит Федя, глядя Косте в пыльные носы ботинок. — Не доверял бы — не трахался бы с тобой без резинки, Федь, — хмыкает Костя. Федю передергивает. Без резинки в жопу неприятно, но когда доходит до Кости, особенно в такие моменты, у Феди все пробки вышибает, остается только желание хоть как-то ему показать, что с ним нужно считаться. Не до резинок и не до мыслей про гигиену. А Костя и рад стараться, сам первый хрипит: «вставь мне, ты же хочешь». Хочу, Кость. Но не того. — По работе. Не доверяешь. И ладно бы это только меня касалось, но ты ведь весь отдел подставляешь, весь отдел, ты можешь это понять? — он повышает голос с каждым словом, из бессильного шепота к яростному крику, но Костя перекрикивает по-военному зло: — Вот поэтому и не доверяю! — Федя от окрика невольно пригибается, и дальше Костя заканчивает уже мирно: — Потому что ты нудишь и нудишь. Душишь меня, Федь, и не в приятном смысле. Ну всё, ты меня за это выебал, дальше дело за Хмуровой. Пожелай ни пуха... Федя не отвечает — это его маленький вызов Косте. Который Костя не замечает, потому что уже толкает дверь плечом и протискивается мимо Серёги, который растерянно торчит под дверями со стопкой архивных папок. Федя ему коротко кивает и тоже выходит. И ничего больше не помнит до того момента, как Юрка толкает его в плечо в курилке. — Земля — Прокопенко? Федь? — Федя качает головой, усталый как после шестидневки по двенадцать часов, как в бытность лейтенантом: господи, если ты хочешь сигарет — обшмонай мою крутку сам, но не заставляй говорить. — Федь? Случилось что? — Юра теперь звучит обеспокоенно. Федя сминает сигарету в пальцах так, что она крошится. И так половина пачки. Да черт бы побрал Костю, даже тут он ему гадит. — Ничего. — Говорят, вы с Громом опять не сошлись во мнениях? — Федя на это громко, надрывно смеется. — Не сошлись! Можно и так сказать, Юр, не сошлись во мнениях, у меня такое мнение, что мы тут работу работаем, а у него мнение, что тут балаган! Шапито! Что это цирк, а я в нем клоун, и меня можно как угодно... Юр, ни во что же меня не ставит, ладно меня одного — весь отдел из-за него хлебать говно теперь будет, и знаешь, что? Он же не извинится, ни за что не скажет даже, что был в чем-то неправ, ты думаешь, он жопу подставляет, потому что виноватым себя чувствует? Да хрена с два, ему всё одно, что я его выебу, что Елена Санна без премии оставит, он так откупается! Кость собакам бросает! Чтобы Федька ему мозги потом не трахал! А мне от этого каково, если меня, понимаешь, меня, Юр в душу трахнули, поимели, как отличницу на выпускном! — он выдыхает дрожаще, закашливается и только тут осознает, что именно у него изо рта вырвалось, и сразу чувствует, как слабеют колени. Он обратит всё в шутку. Он сможет, Юра посмеется вместе с ним — жопу, ты понимаешь, для показательной порки, а не для того, чем мы в архивах занимались. Господи, как хорошо, что это Юра, ему хотя бы можно заплатить, господи, и он еще на что-то гонит Косте, а сам, постороннему человеку, прямым текстом... — Федь, — голос Юры звучит немного издалека и глухо (шутка, нужно сделать вид, что это шутка, как бы заставить себя засмеяться), — Федь, ну ты что, Федь, присядь... вот так... ну-ка посмотри на Юрочку, ну, тебе же нужно в жизни что па-прекрасное, а? Федя с трудом фокусирует взгляд. Юра присел перед ним на корточки, подобрав полы своего красивого пальто, смотрит снизу, пытаясь заглянуть в лицо, и взгляд у него внимательный такой, что не знаешь, куда от него деваться — не хуже, чем у Кости. Эти двое всегда допросы ведут, Федя на подпевках, сам так не умеет. — Федь, — повторяет Юра. Феде страшно хочется закурить, но он пытается поднять руку, и размятая в труху сигарета вываливается из пальцев. Следующую не успевает взять: Юра накрывает его пальцы своими ладонями, и только так, сжатые надежно чужими руками, они перестают дрожать. — Федь, — спрашивает Юра тихо, почти шепотом. — Ты как? Как только он спрашивает, из головы вылетает ровным счетом всё, что он думал до этого момента. Федя безмолвно открывает рот, ищет слова пару мгновений, и с каждым чувствует острее, как сжимается горло, словно затягивается невидимая удавка, не давая вдохнуть. — Я не знаю, — шепчет еле-еле. — Я не знаю, Юр. Я просто... я, кажется, плохо. Это сложно, но он все-таки сгибается так, чтобы уткнуться лбом Юре в плечо, и почти сразу чувствует теплую ладонь между лопаток. Ладонь медленно выписывает круги.