гтд: драбблы

Конспиративная квартира есть конспиративная квартира, как общежитие, жилье временное, всегда чужое и неродное, но все же Юра живёт здесь почти год и ему кажется естественным немного подкорректировать обстановку под себя. Сюда картинку, туда цветочек. Здоровенное зеркало в полный рост, которое по бумагам проходит как «инструмент для смены маскировки при работе под глубоким внедрением, одна штука». К счастью, подписывала бухгалтерия, а не Хмурова, вопросов не возникло, хотя на деле «маскировка» Юры — это натянуть с утра пораньше услужливую улыбку, а зеркало — оно, ну, для души. Как сейчас: красиво распахнуть халат, красиво запахнуть халат, кокетливо оттопырить плечо, поймать свой мутный взгляд. — Эй, красавица. Одна тут отдыхаешь? «Красавица», конечно, одна. У «красавицы» тут — никого, ни единой живой души. Если подумать — Юра прислоняется лбом к прохладному зеркалу, оттопыривает нижнюю губу, как обиженный ребенок, — если подумать, то раньше все было проще. Никакое прикрытие не помешало бы ему подцепить мужчину на вечер — без имен, без вопросов, без рисков. Юра не первый год живет, Юра знает, как эти вещи делаются. А вот нельзя. Нельзя, не можется и не хочется. Потому что то, чего хочется — оно там, всего в десятке километров, но недосягаемо далеко. Видеться с Костей опасно. Для Юры в первую очередь, для Кости и его малого во вторую, хотя в голове Юры приоритеты расставлены ровно наоборот. Черт, своей-то шкурой он рискнул бы и не парился особо. А с Костей так нельзя. Ответственность, мать её. Он легонько выдыхает на стекло, оставляя мутный запотевший кружок. Видятся редко. Крайний раз (Юра суеверно не говорит «последний») был больше месяца назад. Костя, сдержанный всегда до паранойи, так, что в другое время злость берет — тут вдруг затащил в парадную ближайшего обшарпанного дома, толкнул к стене, зажал рот шершавой ладонью. Потом сказал хмуро: соскучился. Юра ничего не ответил, у него голова кружилась, как у пьяного, до следующего утра. Вспоминать об этом — как с голодухи перечислять мысленно всё, чего бы сейчас съел. У Юры бурчит в метафорическом животе, чуть-чуть горячеет в паху. Если прикрыть глаза, можно представить как наяву и кислый запах щей в парадной, и торопливые пальцы, расстегивающие ремень. От того, как Косте рвало крышо, крыло не меньше, чем от торопливой дрочки, и только это примиряет Юру с такими долгими перерывами между свиданиями. Нравится чувствовать себя таким особенным, что даже Костя Гром, самая неприступная скала Петербурга, не может держать себя в руках. Что бы он сказал, увидев его сейчас? Юра кокетливо хлопает ресницами своему отражению в зеркале. Бордовый халат красиво ложится складками, пояс еле-еле держится на талии, между полами заманчиво белеет внутренняя сторона бедра. Костя любит делать вид, что он бесчувственный чурбан и ничего, кроме телека вечерами после службы, ему не интересно, но Юра тонкий психолог, Юра эстета видит за версту. Небось, сравнил бы с каким-нибудь античным произведением искусства. Юра тянет на Давида? Если немного втянуть живот и выпятить грудь... Нет, ладно, играть мускулами не по его части. Зато Юра может откинуть назад волосы, провести пальцами по груди в вороте халата — ему очень идет такой вырез, удлинняет визуально торс. Если бы Костя был тут, он бы от этого зрелища зарычал. Он всегда рычит, когда Юра, по его мнению, слишком вые...рисуется. Если бы Костя был тут, он бы зарычал и толкнул его к ближайшей ровной поверхности. К этому самому зеркалу, благо, оно надежно прислонено к стене. Юра к нему щекой прижимается, немного остужая румянец, улыбается так довольно, как будто Костя правда тут и эта усмешечка для него. А что такое, Костик? Я разве делаю что-то не так? Тебе не нравится? Костя бы едко ответил: нарушаешь нормы приличия, штраф будешь отрабатывать на коленях. Или промолчал. Если бы промолчал, значит, ему совсем башню сносит, так что Юра представляет второе. Что Костя игнорирует его смешки и ужимки, тяжело дышит в ухо, шершавыми пальцами водит по ткани, пытаясь нащупать узел. Немного щекотно, Юра ахает и посмеивается, а потом узел развязывается и полы распадаются по сторонам, обнажая впалый живот, буйно отросший курчавый куст в паху, бедра со сходящими следами синяков. Не тех, каких хотелось бы — синяки в форме пальцев Кости Юра очень даже уважает. Эти синяки — от погонь и драк, Юре не нравится. Собственная рука на костину совсем не похожа, у Юры память слишком хорошая, фантазия ломается, осыпается, он хватается за кусочки, заставляя себя не терять настрой. Костя, предположим, рычит: видишь, что ты со мной делаешь? Это все из-за того, какой ты красивый. Тебе не халаты носить нужно, а мешки из-под картошки, или эту. Как у восточных женщин. Чтоб никто не пялился, и меня от работы не отвлекал (слишком длинная тирада для Кости, и немного слишком собственническая, но пока Юра внутри своей головы, Костя будет говорить ему самые правильные вещи, так, чтобы в животе трепетало и под пальцами становилось ощутимо горячее и тверже). Потом Костя говорит, мол, смотри на себя, и Юра слушается, и пялится не себе в пах, на неправильную руку, а в зеркало, прямо в свои лживые глаза, усталые, с полопавшейся красноватой сеткой сосудов от стресса и недосыпа. Улыбнись, приказывает то ли Костя, то ли он сам; ну, с такой кислой рожей не трахаются, а в гроб кладут. Потом сдается. Если закрыть глаза, представлять как будто даже легче. Юра не визуал, Юра кинестетик, и пока пальцы оглаживают член по всей длине, он пытается ухватить фантомные воспоминания-ощущения: запах дешевого одеколона (пшикается перед свиданиями, а Юре не хватает духу попросить его больше так не делать), под ним мощный запах табака, и пот, и запах хозяйственного мыла от майки. Костя горячий и тяжелый, и если замереть и совсем не шевелиться, можно представить — почти почувствовать, — как он наваливается со спины, через юрино плечо тоже жадно смотрит в зеркало, ловит каждую гримасу на его красивом лице. Юре нравится знать, как он действует на Костю — нравится каждое подтверждение своей бесхитростной власти, — поэтому он с удовольствием, в деталях, представляет, что к ягодицам прижимается ощутимая выпуклость костиного паха. Десяток идентичных воспоминаний сливается в одно такое весомое, что Юра аж назад подается, прогибаясь в пояснице, и потом закусывает губу, чтобы не выть, когда не чувствует — ожидаемо, — ничего, кроме застоявшегося воздуха квартиры; движение выбивает из равновесия, приходится второй пятерней упереться в прохладное зеркало, приоткрыть на мгновение глаза. Нет, это хорошо, хорошо. Если бы он сейчас начал чувствовать чужие прикосновения, время было бы звонить в дурку. Но обидно. Медленный, дрожащий выдох, и он снова прикрывает глаза. Предположим, Костя рычит: размечтался, ты так легко не отделаешься, ты получишь все, на что напрашиваешься, но не сейчас, нет. Только когда ты закончишь дело, вернешься до...вернешься к нам, и уже там, на нормальной кровати (какой, Кость, у тебя матрас до пола проседает), на шелковых простынях (ага, бабкиных в цветочек), потому что ты заслуживаешь именно так и не меньше— Боже, как же приятно, когда тебя оценивают по достоинству. Юра чуть не всхлипывает, царапает по стеклу короткими ногтями, не оставляя следов кроме беспорядочных отпечатков пальцев. Гладит себя, уже не пытаясь притворяться, не так, как Костя, а как будет быстрее. Пальцы на ногах поджимаются, поясницу выгибает дугой. Никто не видит, и можно побыть свиньей, вытереть об халат ладонь и краешком стереть пятно с зеркала. Юра смотрит на себя — покрасневшего, взмокшего, с искусанными губами, какого жалкого и одинокого, крошечного, как гоголевский маленький человек, в потрепанной казенной квартирке, — и вдруг такая тоска берет, такое отвращение. Не к удовлетворению порывов грешной плоти, нет. Но сколько ж можно, скоро сорок лет мужику, а вся жизнь — это притворство днем и вот такие вот фантазии. Как будто надел халат и закрыл глаза, и твоя жизнь перестала быть дерьмом, да, Юрочка? Началось, думает отрешенно. Вот поэтому некоторым людям нужно обниматься после секса — заменять эндорфины окситоцином, чтоб не скатываться сразу в гормональное похмелье. Эта мысль каким-то образом умудряется сделать еще гаже — потому что мужику скоро сорок лет, а обнимался после секса он раз, два, десять — по пальцам пересчитаешь. Черт, он согласен на бабушкины простыни в цветочек, если на них будет лежать Костя, и на него можно будет закинуть руку и согнутую в колене ногу. Неужели он так уж много просит у вселенной. Вечер пятницы требует расслабляться. Юра подливает себе вина, забирается в кресло, поджав по привычке одну ногу, устало прикрывает глаза. Если ему повезет, он отрубится быстро. Если ему очень повезет, он быстро закончит текущее дело. А если повезет просто космически, то Костя поймает его, как только он переступит порог участка, затащит в архивы и выебет так, чтобы ноги не сдвигались все время, что он будет отчитываться перед Хмуровой... Задремывая, почти чувствует на плечах знакомые руки, выминающие из напряженных мышц застарелую многолетнюю усталость.