гтд: драбблы

Всю дорогу в такси Федя пытается понять, как держать на руках кулек. С одной стороны возьмет, с другой, повыше, пониже. Ляльке хоть бы хны — спокойная девчонка, тихая такая, в мать, не в отца; а Федя за двоих пыхтит и вздыхает. Хочется уже просто отобрать у него кулек, как у ребенка, который терзает и мнет книжку вместо того, чтоб её читать, но Костя держит руки сложенными на коленях, только пальцы иногда порываются отстучать нервный ритм. — Пока она молчит, ей удобно, — повторяет он со всем терпением в третий или пятый раз. — Не волнуйся так. — Но можно же, наверное, удобнее… как-то же это делают… — С опытом придет. Привыкнешь, — обещает Костя. — Пока просто хватит суетиться, ладно? — Ладно, — обещает Федя, но уже через пару минут, забывшись, снова начинает возню. К концу поездки Костя еле держит себя в руках. В квартире непривычно тихо и как-то очень стыло, как будто за пару недель, что тут никто не жил, она успела превратиться в музей. Костя забежал буквально на часок вчера, чтобы собрать люльку. Она теперь стоит посреди гостиной, чужеродная, как НЛО. — Ой. А как… — Федя неловко топчется в прихожей. Приходится отвлечься от люльки, и Костя наконец-то беспардонно перехватывает кулек у него из рук, чтобы молодой отец мог разуться и снять куртку. — Столько сложностей, ну надо же… — коротко смеется Федя. — Сейчас родительский инстинкт тебя догонит, и станет проще, — снова обещает Костя. Лялька легкая, легче Игоря в её возрасте, совсем такая пушиночка. Косте вдруг самому становится страшно, что он её вдруг уронит или сломает, как дорогую куклу. Кажется, за Игоря так не боялся. Но Игорь и родился здоровым бодрым малышом, а эту еще сколько держали в кювете, прежде чем разрешили забрать домой. Ну, ничего. Откормят еще. — Иди, переоденься, — он кивает Феде на спальню. — Я пока займусь малой. — Да я сам… — Ничего ты не сам. Я тут специально чтоб тебе помочь, — напоминает Костя терпеливо. — Иди давай. — Руки только помой, — сдается Федя. Как будто Костя без него не вспомнит. Или как будто лялька тут же помрет от того, что он её немытыми руками потрогает. Она смешная такая, в этом здоровенном конверте для новорожденных с пышным розовым бантом. Костя бережно кладет в кроватку, идет мыть руки, пуская воду тонкой струйкой, чтобы не пропустить, если из комнаты раздастся даже самое тихонькое кряхтение. Нет, ни звука. Костя возвращается, заглядывает в кроватку, видит в окружении кружев и лент крохотные глазки-пуговки под сонно припухшими веками. — Сейчас мы тебя достанем из этой капусты, — обещает он. Вообще все эти ленты лишние, как на его вкус, но Федя так суетился, чтобы все было правильно, и обязательно с бантом сверху, и фотография на ступеньках — в квадратике полароида Федя краснощекий и удивленный, сам как большой младенец. Раз Феде важно, Костя готов потерпеть, и даже ленту снимает очень аккуратно и разглаживает, прежде чем свернуть. Потом распахивает конверт и морщится, чувствуя запашок. Но это же хорошо. Живая, функционирующая лялька должна писаться. — Напрудила и молчишь, а? — он улыбается, и даже почти искренне. — Ну даешь. Партизанка. А я уже почти решил, что Федька с куклой таскается. Ладно. Руки еще помнят, как… — он останавливается, призадумавшись. — Федь, а где у вас — у тебя?.. Не отзывается. Но бельевые шкафы все равно в спальне, так что Костя оставляет ляльку подумать о высоком, а сам осторожно стучится-скребется в дверь. — Федь? Не в неглиже? Не в неглиже. Так и сидит: рубашка, галстук, только пиджак снял и в руках держит. Сидит перед раскрытым шкафом на краешке кровати и смотрит, как бывает после тяжелого дня, когда отупение такое мощное, что не получается даже снять носки. Ну, это ничего. У него был трудный день/неделя/месяц. — Федь, а пеленки и все остальное… — он тоже заглядывает в шкаф, и тоже останавливается, запнувшись на полуслове. Федя не отводит от недр шкафа взгляда. Часто, растерянно моргает. — Слушай, — говорит, — а… а куда это все теперь? Не надо, зачем-то просит мысленно Костя, не продолжай. Но Федя продолжает, и звучит так нормально, как будто говорит с ним о прошлогодних банках квашеной капусты, которые так никому и не пригодились за весь сезон, а выкинуть жалко. — Не выкидывать же, — ну правда, слово в слово. — А отдавать некому. У меня женщин-то знакомых нет. И дома держать, ну куда? Пока Стася дорастет, такое уже носить не будут. А тут же… платьев целый ряд. Туфли, чулки, кофточки всякие. Дубленка хорошая, в прошлом году только брали, — он всё перечисляет, и с каждым словом Косте становится всё тяжелее. Буквально. Как будто этот груз материального, этих следов, оставшихся после Лены, прижимает его к земле, как будто на него рухнул дом и под завалами не остается кислорода, скоро совсем нечем станет дышать, и как под настоящими завалами, он заставляет себя не паниковать и медленно вдохнуть и выдохнуть, и чувство отступает так же неожиданно, как нахлынуло. — Представляешь, столько лет в милиции, и ни разу не задумывался, что люди делают с вещами… после, — как-то виновато смеется Федя. — Представляешь… — Можно в церковь сдать, — Костя вспоминает, как говорить. Федя поднимает удивленное лицо. — Или в комиссионку. — Нет, нет, нет, нет, нет, — Федя быстро мотает головой. — Нет. Точно не в комиссионку. Уф, нет, еще бегать за каждое платье копеечку получать. Нет. В церковь… наверное… Ленка, конечно, не… но крестик же носила? Наверное, ей было бы… — Да. — Да… — он оглядывается, как будто изучая комнату в первый раз. Осматривает фронт работ? — Тогда нужно все упаковать. Одежду, обувь… украшения… косметику? Наверное, все-таки выкинуть, а то… негигиенично… в коробки? — Сумки. Челночные, — коротко поправляет Костя. — Я знаю, где взять. — Хорошо, хорошо. спасибо. А кровать? — Кровать? — тупо переспрашивает Костя. — Кровать. Мне же не нужна двуспальная. Тоже надо куда-то… — Федь, ну не дури. Ты же не школьник, на полуторке куковать. Двуспальная так двуспальная, хорошая кровать, — возражает Костя. Федя снова смотрит с этой убивающей детской растерянностью: у него каждый взгляд сейчас такой, как будто он проснулся в новом мире, где еще не знает, по каким правилам жить. — А как я буду спать… один-то… — Звездочкой. Или по диагонали. Федя смотрит на него, Костя смотрит в ответ, и пару секунд между ними напряженно тихо, а потом из-за двери раздается еле слышное хныканье, и Федя встряхивается, разрывая транс. — Это что, Стася? Стася! Папа сейчас… — Она просто мокрая, надо пеленки поменять. Где у тебя? — Вот тут, в комоде, я в верхнем ящике все… — Федя снова суетится, хватаясь за все сразу. Костя оттесняет его от ящика, достает раз-два-три, пеленку, еще пеленку, клеенку, ну и все что полагается. Передает из рук в руки, уверенно заглядывает в глаза: — Иди, подготовь там все, хорошо? На диване или на столе, как удобнее. Я покажу, как менять, только Игорю позвоню, на минутку, скажу, что мы прибыли. Ладно? Ладно. Федя кивает, выходит, и Костя слышит из гостиной его тихое воркование над крошечной девочкой. Прикрывает за ними дверь и в прихожей тренькает диском телефона, набирая номер. Игорь снимает почти сразу, не проходит и трех гудков. — Гром у аппарата, — говорит очень строго, копируя понятно кого. — Это я. — Пап! Вы всё? — Да, мы… мы всё… — Костя трет переносицу, чувствуя себя не то чтобы усталым, но напряженным, как будто решает долгую, монотонную задачу, конца-края которой не видно. Бывают такие, которые не нужно решать на отлично — нужно просто пережить, выполнив необходимый минимум. — Слушай, Игорёк. А если дядь Федя у нас поживет какое-то время. Прям с маленькой. Ты на это как… — Я нормально, — быстро отвечает Игорь. — Хорошо. Хорошо, — повторяется Костя. — Да. Мне просто кажется, ему сейчас лучше не спать одному. — Пап. Да надо было сразу к нам везти, и всё, — и в этот момент Игорь звучит так солидно, что Косте даже не странно, что ему указывают, как маленькому. — Надо было, — соглашается. — Я просто… Дома и стены помогают. Но, видимо, не тогда, когда даже обои на этих стенах напоминают о… — Ты там… — он пытается подобрать слова, и снова Игорь его перебивает. — Конечно, пап. Уже убираюсь, одна нога тут, другая там. И раскладушку, да? — Да. Феде на диване постелим, а я на раскладушку, — какой он взрослый, его мальчик. Как деловито помогает решать вопросы. — А маленькую? Черт. — А у маленькой своя кроватка есть, только мне её снова нужно разобрать, — вздыхает Костя, и снова трет и трет переносицу, пытаясь разогнать напряжение. — Так. Сейчас я их привезу. С коляской. И маленькая пока в ней полежит, а я пока вернусь, разберу и привезу люльку. И еще. У Шпунько своего спроси, может ли его мама дать нам несколько больших сумок? — Спрошу, — говорит Игорь коротко, и даже не добавляет ничего едкого о том, что Шпунько Косте не нравился, пока ему не стало что-то от него нужно. Хорошо. Это в другой раз. — Спасибо. Игорь, — Костя прикрывает на мгновение глаза. — Я тебя люблю. — Я тебя тоже люблю, пап. Пока. Если есть в этом положении хоть какие-то плюсы, то, наверное, вот он, единственный — за эти две недели они говорили друг другу «я тебя люблю» чаще, чем за всю предыдущую жизнь. Надолго не хватит, конечно, но пока слишком остро помнится, что следующего подходящего случая может не быть. Костя встряхивается, отводя взгляд от россыпи флаконов женских духов на трюмо, и возвращается в комнату, спасать молодого отца.