Песнь спящего сердца.

Джинки. Часами смотреть в одну точку – просто. Иногда вновь и вновь заставлять руки рассекать пространство лишь для того, чтобы убедиться в их наличии. Темнота не давит на глаза, успокаивает, струится по телу. Запахов нет, как нет и звуков. Первостепенно нет ничего отвлекающего. Можно даже не пытаться вставать, потому что конечности позабыли о течении крови, ныне вместо нее – колющая стужа. И все сильнее хочется забыться. Пыль взвивается кверху и мерцает в лунном свете. Зачем здесь и сейчас? Отчего такая сосущая пустота гложет сознание и есть ли хоть что-нибудь вне ее пределов? Когда не стучит сердце, все становится в разы легче, кроме чувства собственной вины, что беспощадно кромсает бесполезные вены. Где-то за высокой стеной, которую нельзя пересечь давало о себе знать дыхание жизни. Они устали ждать и надеялись только на то, что кто-нибудь освободит их из клетки той беспросветной мглы, из которой не было выхода. Джинки обещал много раз, на протяжении долгих лет! Но не случилось, не сбылось. Одинокая кукла неземной красоты сидела на подоконнике, водила пальцами по грязному стеклу, рисовала бессмысленные узоры, превращающиеся в слова. То было имя: «Ли Джинки». Он небрежно отнял руку и устало взглянул на начертанное. Глаза тоже подобны стеклам, за которыми одинокая бездна. Долгий сухой взгляд - так может смотреть любой старик на кромке последних дней, удрученный безысходностью, почти проклятый тоской. Даже не верится, что когда-то его звали именно так. Память, точно многовековой лед, не пропускала внутрь, отбрасывала назад. Тщетна любая попытка напомнить душе о ее существовании. Только работа и бесконечность. Теперь ко всем страданиям добавилось еще и одиночество. Сто семьдесят восемь лет – стена. И ничего, кроме нее и давящей тишины. Чувства и ощущения превратились в ненадежную иллюзию, и только шестеренки неведомого заводного механизма исправно крутятся, веля исполнять. Джинки не только не подчиняется - он идет против системы. Потому что он тот, с кого все началось, он тот, у кого есть ключ, о котором он до сих пор ничего не знает. Иногда он закрывал глаза и пытался заснуть от скуки. Бывало, что получалось. Во снах Онью подолгу наблюдал за часами, в которых с треском раскачивался туда-сюда поржавевший маятник. Порой, чьи-то расплывчатые силуэты бежали к солнцу, смех заполнял комнату. Опадали листья, украшая просторный дворцовый двор. Чьи-то улыбки возвращали к давно прожитым дням. Плескалась в пруду прозрачная вода, а под летним солнцем цвели яркие азалии. Трубила раковина в руках стражей, и слышался дружный возглас караула. И когда-то было теплее. Наваждение, всего лишь сны, из-за которых только горше. Без остальных тяжко: не с кем поговорить и что-то вспомнить. Втроем удавалось выудить из разных кусочков какую-нибудь памятную картинку, без единого разрыва. Одному же Джинки это не по силам – воспоминания расползаются на нити, оставляя за собой только отчаяние. Двое ушли, исчезнув для Джинки подобно влажным следам на жаре. Маска сиротливо валялась на полу, среди ящиков и бесчисленного хлама. Как давно запустел этот чердак? Тишину разрывал усиливающийся ветер, из-за которого внизу скрипели петли. Дверей, окон? Не все ли равно, если Джинки ничего не слышит? И молчала задремавшая флейта, отброшенная в угол. Отпало желание играть, провожать души, цепляться за единственное увлечение. По ту сторону дома погас свет - внезапно, но только на краткое мгновение. Кукла знала, что может ошибиться, но хотела попробовать. Просто выйти и вспомнить что-нибудь: хотя бы поцелуи ночи на коже. В конце концов, осенняя ночь отлично подходит для прогулки. Лужайка была чиста, как морская гладь, только вместо волн - шелковистая трава. Джинки двигался по ощущениям, с закрытыми глазами. Ветер дул в лицо. Джинки так и не надел маску - она опостылела ему еще много лет назад. - Где вы сейчас? – прозвучал его неожиданно мягкий голос, он хотел произнести вслух, просто так, для себя. Джинки поднял голову и засмотрелся ввысь, где затаился ломтик луны в небе, похожем на дно чернильной банки. Внутри раздались металлические обрывки слов: «Мы здесь». Что за глупости? Джинки и сам знает, что «здесь». - Вернитесь ко мне. «Ты отказался от нас. Твое отчаяние убило в нас последнюю надежду». - Вы сами покинули меня. – Джинки уронил голову на грудь и осел наземь, скрестил ноги. – Тэмин-а, Кибом-а… Почему вы ушли? «Знаешь, от того, что нас трое – не становится легче». Связь оборвалась, голоса замолкли. Еще некоторое время Джинки прислушивался к шорохам ночи. Он не мог даже разозлиться: только царапал землю белыми нежными пальцами, сдирая с них пыль и пачкая землей. Да, он сдался, он позволил унынию одержать над собой верх и бросил все, замерев, действительно став куклой, потому что в один момент надоело абсолютно все. Откуда он мог знать, что это так сильно убьет доверие милых друзей? Вот они и ушли, утомленные бездействием и решили прозябать так, как получится, лишь бы не смотреть на самого сильного из них, которого так легко сломила тщетность попыток спастись. Джинки ощутил на себе чей-то сторонний взгляд, когда поднимался, и тут же повернул голову, ища неизвестный источник цепенящего взгляда. И не нашел, сорвался с места и скрылся так быстро, как мог. Что-то знакомое повисло в воздухе. Надежда? Неужели прочтенное давным-давно пророчество начало сбываться и, наконец, явятся те, кто прежде составлял неотъемлемую часть великолепной пятерки?! Взметнувшись по лестнице вверх, а после и вернувшись на чердак, Джинки потянулся к флейте. Повертев инструмент в руке, Джинки прильнул к нему губами. Зажглись лазурью узоры на точеном теле флейты, воздух колыхнулся от созвучия нот, а по телу побежали снежинки. Как только утонченная песня взвилась в воздух, Джинки стало легче. Он играл, баюкая извечную пустоту, спящую в сердце. Музыка продолжала играть, словно настоявшись в воздухе, и тогда Джинки запел. Он пел с закрытыми глазами, но только в этот момент ощущал себя живее всех живых, потому что теплело в груди. И не мог слышать себя: давным-давно мир стал для него безмолвным, замолк сломанной шкатулкой. Игра и пение - доведены до автоматизма, помнят пальцы, связки, но не сам Джинки, он даже не знает, как прекрасен его голос, поэтому чудится, что слова лишь остаток беззвучных мыслей. Скрипнули дверные петли. Ветер снова вдарил с огромной силой. Перед Джинки проявились те, кто пришел на зов. Им давно пора было уходить: и кукла исполнит свой долг, проводя их до самого порога, чтобы после вернуться к заброшенным исследованиям. Проклятия оковы когда-нибудь спадут. Мне сложно верить: между нами пропасть. Не слышу я твоих шагов и шепота минут, Я слишком виноват. И не утешить гордость Распадом на осколки черно-белых дней, Когда я понимаю, что люблю еще сильней. Старая-престарая песня. Джинки сомкнул уста, после чего проводил души «наверх» и попытался понять, что не дает ему покоя. Отсутствие близких по несчастью друзей или же нечто иное, ворвавшееся в череду однообразных дней почти силой. Ясно было только одно: нужно во что бы то ни стало вернуть Тэмина и Кибома, потому что без них Джинки попросту не в состоянии провожать закаты и встречать рассветы. *** Кибом. Вторая кукла, чье имя красовалось витиеватыми буквами на шее: «Кибом», претендовала на роль всеобщей любимицы и была вполне довольна своим нынешним положением. После того, как Ки покинул Джинки, он долго слонялся без дела, не зная, куда деваться. Бродячий призрак высоких крыш, он долго не находил себя успокоения, пока, наконец, не придумал остаться в каморке одного из музеев. И не было надежды на лучшую жизнь, но Ки повезло так, как он и не предполагал. Казалось, такому произведению искусства не место в обычной сеульской квартире. Но, как бы то ни было, глава семейства – сотрудник обыкновенного музея, завидев ее среди прочих неживых экспонатов, тут же загорелся желанием взять частичку вечного с собой. - Есть в нем что-то… Невероятное! – гласил отец, и родные с раскрытыми ртами слушали какую-нибудь легенду, где упоминался похожий персонаж. – Такое чудо только раз в жизни бывает, я вам точно говорю! Кибом, даже и обладая кукольной скромностью, всегда считал себя чудом, одним из самых прекрасных. Терять достоинство, будь ты даже существом не от мира сего – непозволительно. Даже в нынешнем состоянии Ки мог часами любоваться своим отражением и находить себя привлекательным до невозможности. Старые привычки просачивались сквозь пелену времен. Дети, а именно двое девчушек восьми лет и старшая девятнадцатилетняя, души не чаяли в несравненно красивом юноше, чей лик и тело являлись точным отражением некогда живого человека. Словно сотканный из мириад светящихся нитей, он гордо восседал на рукотворном троне и смотрел вдаль. Хозяева предпочитали наклонять широкополую шляпу чуть набок, чтобы подчеркивать идеальные черты лица. И никому из членов семьи нельзя было рассказывать о находке посторонним, чтобы не навлечь других охотников за сокровищами, могущих нанести кукле непоправимый вред. Старшая – ЮнаРи, уделяла потрясающей кукле самое тщательное внимание: снимала многочисленные украшения и вычищала их до блеска, смахивала пыль с одежды, натирала высокие сапоги воском и даже подкрашивала гигиенической помадой восхитительные губы Кибома. Так же аккуратно она протирала флейту и маску и часто шикала на младших сестер, которым нравилось отбирать у куклы ее личные вещи. Иногда Юне чудилось, что он пристально и совсем понимающе смотрит на нее. - И откуда только такая красота берется? – мечтательно вздыхала девушка. Произнесенные вслух комплименты давали Кибому иллюзорное ощущение превосходства, но он не мог возгордиться по своей природе. Когда его милые почитатели засыпали, Кибом позволял себе пошевелиться, походить по комнате или даже выйти за пределы душной квартиры. Он не уходил только потому, что не хотел видеть чужих слез, поскольку мучительно не мог вспомнить каковы на вкус эмоции. Если всплывало прошлое, Кибом предпочитал встречать его где-нибудь на крыше, сидя на самом краю и болтая ногами над гулкой иллюминацией города. Вряд ли его могли видеть, а если видели, то издалека он ничем не отличался от обычного человека - разве что кожа бела, как фарфор, а взгляд стылый, точно арктическая ночь. И он снова рассматривал звезды, когда в голове раздался властный голос. Ни с чем не спутаешь и его бархатистости, что ласкает слух. Который раз Джинки просит вернуться к нему? Уж не сошел ли он с ума от одиночества там, на старом, пропахшем нафталином и сыростью чердаке? Кибом не знал, но и не думал возвращаться. Тот, кто хочет вернуть - не зовет, он приходит и берет за руку. С тех пор, как они с Тэмином покинули свои посты, Джинки только этой ночью вздумал сыграть. Давненько он не брал в руки инструмент! Звуки флейты, пронизывающие до костей, обматывали невидимыми нитями и влекли тех, чей час уже настал. Куда-то мимо стремились духи, покинувшие тела. Кибом провожал их взглядом и невольно трогал свою нагревшуюся флейту, покоящуюся во внутреннем кармане кофты. Нет, он не станет подыгрывать. Иначе ему придется присоединиться, а угнетающая близость опять застигнет врасплох. Уйму времени их было трое. Когда-то давно – пятеро. И как назло, все то, что пришлось пережить в этих малоподвижных и неудобных телах запомнилось лучше всего. Увидеть столько поколений и перемен! Этого ли когда-то хотел Ки? Люди не могли знать, что у Кибома все еще есть сердце, только завернутое в одеяло беспросветной мглы. Поэтому для других он - кукла, оживающая по велению хозяина. Но, как ни странно, нынешняя добрая семья, приютившая Кибома, и знать не знала, что Кибом тот еще человек. Он даже не мог назвать их «хозяевами», ведь они никогда ничего от него не требовали. Джинки говорил, что став чьими-то, они будут чувствовать все, чего захотят их владельцы, потому что кукла - по сути, всего лишь игрушка, исполняющая желания. Он всегда презирал положение слуги и раба, но сам стал заложником сомнений. В отличие от Джинки, Кибом не имел голоса. Так вышло, что даже за ошибку пришлось расплатиться каждому. И хотя существовать по отдельности оказалось тяжелым бременем, им хотелось доказать, что можно жить иначе. Однажды Кибом гулял по крышам и дышал осенним Сеулом. То был совсем не свежий воздух, пропитанный бензином, электричеством и еще сотней ноток большого города. Но все лучше, чем неподвижно разглядывать очертания привычной комнаты. И вот так, осторожно рассчитывая шаги, Кибом осматривался вокруг, пока вдруг не заметил внизу бегущих людей. Обычные молодые мужчины бежали будто бы не наперегонки: один высокий и спортивный брюнет, а другой - среднего роста крепыш с выбеленными волосами. И когда свет фонарей позволил Кибому разглядеть лицо остановившегося передохнуть молодого человека, он широко распахнул глаза и застыл на краю крыши. Если бы только Ки помнил, как дрожать – он бы дрожал. Он чувствовал на себе взгляд таких родных глаз, что готов был закричать… но он не имел голоса и только воображал, что дышит часто-часто, как и тот, кто внизу, безотрывно смотрящий на него. «Юнхо?!» – пронеслось в голове, и Кибом сам себе не верил, беззвучно произнес любимое имя. - Эй, подожди! Стой! Тот же самый проникновенный голос, тот же тембр… Ошибки быть не может. У Ки заледенело в груди. Пошатываясь, он отступал назад, прячась в густой темноте. Когда Джинки говорил о том, что души Юнхо и Хёнли когда-нибудь возродятся вновь, он ничего не уточнял о телах. И, тем не менее, за стопроцентное зрение Кибом мог ручаться – Юнхо стоял там, разве что цвет волос причудливый, но это неважно. Кибому показалось, что он вспомнил каково это – изумляться до потери пульса. Абсурдная метафора в его состоянии, но все же… Он бежал прочь. Как можно скорее вернулся в дом, чуть не забыл положения, в котором его оставила ЮнаРи вечером, понял, что конечности его не слушаются. В увиденное было настолько сложно поверить, что Ки необходимо было время все расставить по местам. Если то был Юнхо, то высокий брюнет очень смахивал на Хёнли. Современные сеульские парни, копии своих прошлых воплощений – разве такое бывает?! В любом случае, Кибом не спешил творить глупости и предпринимать какие-либо действия. Хотя бы потому, что не знал, что делать. Явиться в таком виде Юнхо, которого и звать явно, должно иначе… Нет-нет-нет, куда проще убить в себе зародыш нелепых грез и продолжать жить дальше. Если не жить, то существовать, никого не обременяя. Тяжко лгать себе. Даже кукольное сердце Кибома отличало обыкновенную тоску от мнимо болезненной, по другому человеку. ЮнаРи часто жаловалась на то, что ее не замечает какой-то парень в университете, и что она сильно переживает по этому поводу. Ки попытался вспомнить, как она реагирует и закрыл веки. Что-то похожее на ледяную воду обволокло глаза. …Утром ЮнаРи с тихим вздохом обнаружила на щеке куклы след влажной дорожки, поблескивающий в лучах солнца. - Неужели же ты плакал, Кибом? Ки привычно смотрел вдаль, молчаливо соглашаясь с непонятными чувствами. *** Тэмин. Падре захлопнул келью и повернул ключ в замке. Тэмин содрогнулся от звона в ушах, втянул спертый воздух в легкие, мигом поправил одежды и, вжавшись в угол, поник. Он был из тех, кто мечтал раствориться, хотел, чтобы его оставили пылиться и не открывали дверей, за которыми он все равно ничего не видит. Лучше бы он никогда не покидал Джинки, следуя мимолетному капризу! Теперь же его общество казалось Тэмину Эдемом земным. Черная повязка на глазах, повязанная когда-то Кибомом – съехала, и пришлось ее немедленно поправить, потому что падре снова сбил ее, в тысячный раз коснувшись холодной кожи. В те минуты, когда шероховатые ладони взрослого чужого мужчины трогали Тэмина, он мог только легонько постанывать в ответ, как кукла – которая не может ослушаться приказа. У него теперь беспощадный и похотливый хозяин. Для падре католической церкви, которому посчастливилось обнаружить Тэмина у ворот однажды ночью, не было никаких преград совести. Практически мгновенно он разобрался в том, что перед ним нечто сверхъестественное, а потому – почему бы и нет – от самого Бога. Тэмин был принят с распростертыми объятиями, его чудесный голос пришелся по вкусу в хоре, музыкальные навыки услаждали слух и вызывали восхищение, а сам он стал подневольной игрушкой. - Франческо… Франческо… - горячо лепетал падре, целуя бесчувственные пухлые губы. Он прекрасно знал, что Тэмин ничего не ощущает, но разве можно удержаться перед почти девичьей невинной красотой?! Прескверный святоша не заходил далеко, ограничиваясь только прикосновениями и ласками, но и от этого у Тэмина рождалось внутри невозможное омерзение. Тэмин прижимал к груди кресты и звал на помощь хоть кого-нибудь. На крестах вырезано его имя и порой он сжимал эти бесполезные атрибуты только для того, чтобы убедиться в своем существовании. Никто не отзывался. Прилежно исполняя свою роль, Тэмин поражал прихожан своей эфемерной красотой, воспевая Бога, и предавал его неизбежно наступавшей ночью, когда падре сдирал с него накидку и бессовестно лапал изгибы тела. Тэ стал чуть ли не иконой, пред которой могли преклоняться все желающие. Падре заболел фанатизмом, а потому более не мог выпускать Тэмина на люди. В храме он прятал его за шторой, все реже и реже позволял выступать в хоре. - Вы не могли бы… - сказал однажды Тэмин, смотря за пляской свечей. - Что? – священник пододвинулся на кровати и положил руку на оголенное колено. - Не могли бы вы пожелать, чтобы я заплакал? Падре ошарашено похлопал глазами. Он не воспринимал Тэмина глубоко мыслящим и уж тем более разумным существом, а поэтому лишь рассмеялся. Глупые куклы: чего только им в голову не взбредет! Тэмин жил в полной темноте, в мире ярких запахов и звуков, он безошибочно определял ноты в музыке, мог отдаться без остатка тому, что влекло. Он выбрал свободу только потому, что ушел Кибом. Никогда Тэмину не казалось, что им плохо втроем, напротив – он до конца верил, что ему с хёнами нечего бояться и когда-нибудь они снова будут вместе. Среди этого понимания «вместе» их было уже не трое. Там, в далеком прошлом Тэмин помнил чьи-то смутные очертания. И одна из этих фигур роднее других, чьи-то руки особенно важны, ожидание кого-то особенно приятно. Джинки обещал, что когда-нибудь все наладится… Надежда таяла для Тэмина с каждым днем. Если поначалу он хотел уйти, то теперь ему стало безразлично так, как и любой смирившейся с положением игрушке. - Я ничего-ничего не вижу, и даже рад этому, - сообщил он пустоте. – И я не могу умереть. Боже, если ты слышишь меня, прошу: сделай так, чтобы мне было больно. С этими словами он снимал повязку и открывал невидящие глаза, потухшие, бездонные и растерянные. Тогда ему безумно хотелось, чтобы кто-то обнял его, пообещав защитить от бед. …Эта ночь отличалась от других. Падре не остался надолго, сообщив о вынужденном отъезде. Тишина наползала со всех сторон. Тэмин прохаживался по тесной келье, щупал шершавые стены и вдруг его заколотило. Джинки. Он пел. Как никогда горестно. Только кто ему скажет о том, насколько проникновенен и неповторим его голос? - Спаси меня, хён, - проронил Тэмин едва слышно. Затем он на ощупь обнаружил в углу шкаф, в котором таилась флейта, теплая, будто нагретая солнцем. Чудовищно захотелось вернуться, проявить преданность и заново уверовать только в одного бога… Но руки Тэмина беспомощно опустились, и голова упала на грудь: он ничего не хотел делать, не мог с прежней радостью сливаться с музыкой. Ему даже опостылела игра на органе в церкви. Правда, наступил однажды день, который перевернул все с ног на голову. Тэмина тщательно одевали, мыли и протирали благовониями, чтобы впустить его в нишу с органом за золотистой шторой. Он должен был играть и петь, все как обычно. Но вдруг он услышал за собою шаги, не падре – нет, другие, легкие, уверенные, смелые. А потом голос разбил созвучия нот, Тэмин отдернул руки от клавиш и обмер, боясь спугнуть предчувствие. - Тэмин-а! «Хёнли…!» - отозвался мысленно Тэмин, но не успел обернуться: кто-то украл счастье прямо из-под носа, заворчал знакомый падре… А тот самый родной голос возражал ему, шел наперекор, обрастал решительностью и покорностью под конец. Шаги удалялись. Возможно ли, что показалось? Тэмин заметно приуныл, он научился этому чувству у прихожан: они частенько приходили именно с такими лицами. Только на безукоризненно прекрасном личике Тэ даже печаль выглядела благородной. И он покорно последовал за прибывшим падре, заметил его кипящую злость и резкость. Затолкав Тэмина в келью, святой отец рыкнул: - С сегодняшнего дня ты отсюда и шагу не сделаешь! Тогда Тэмин убедился в том, что падре есть кого бояться, и быть может – спасение ближе, чем кажется. Только всякая надежда имеет свою меру. Надежда Тэ угасла к полуночи, когда темнота и одиночество заставили его застыть в неестественной игрушечной позе, сложив руки на коленях и склонив голову, будто в молитве за вечность.