Ведь даже сам Валерий Сюткин пел про нас, а ты мне всё ещё не веришь

«Вот вы когда-нибудь чувствовали себя лохом?» — и тут Антон думает, что это был бы прекрасный смол ток, будь он каким-нибудь популярным блогером-миллионником на ютубе, записывающим разговорные видео про привидения, мистику, заброшенные здания и другую паранормальную невидимую хтонь. После этой фразы можно ещё сказать: «Напишите об этом в комментариях и расскажите свою историю. Я выберу самую трешовую и лайкну её». Но это невозможно по двум причинам: во-первых, Антон не блогер, во-вторых, пилить контент по паранормальным плюшкам он бы точно не стал, так как до усрачки боится всей этой темы. Лучше про игры, например. Летсплеи — охуенная вещь. Так вот, возвращаясь к теме лохов. Антон чувствует себя лохом. Вот таким вот лоховским лохом по типу клишированных прыщавых подростков с брекетами и в очках с несусветно толстыми линзами, которых все остальные персонажи этого дешёвого американского ситкома с неестественным закадровым смехом, разумеется, называют не иначе, как «ботан», а в редких случаях «ботаник», если сильно повезёт. А самая страшную угроза, которую получает главный герой — тот самый лоховской лох — от местного верзилы-красавчика-быдлана, по совместительству ещё и капитана школьной футбольной команды — быть подвешанным за трусы к баскетбольному кольцу в спортивном зале. И Антон прекрасно понимает этого неудачника: сейчас он чувствует себя так, будто бы его подвесили за трусы к баскетбольному кольцу в спортивном зале. Очково? Пиздец как! Яйца поджимаются? Да не то слово! И бортик ванны уже так сильно врезался в полупопия, что те онемели, но с места сдвигаться ни в коем случае нельзя. Антону кажется, что Арсений в таком случае его моментально убьёт, причём без использования колюще-режущих предметов и огнестрельного оружия — он только раз зыркнет, и Шастун свалится замертво, стукнувшись попутно башкой о кафельный пол, ибо настроение у Попова сейчас совсем не ахти. И это мягко говоря. Так что лучше его не нервировать. И резких движений не делать, а то кинется и разорвёт, даже мявкнуть не получится. Тот ночной фурией носится из комнаты в кухню по коридору, параллельно разговаривая по телефону с Лясей, которая сейчас что-то вроде навигатора по поиску зелёнки, ибо своей аптечки у них нет. Даже простого пластыря днём с огнём не сыскать. А Антон недоумевает — какая на хуй зелёнка, если рана настолько глубокая, что из неё без перерыва течёт кровь? Чего ж не подорожник тогда? На него ещё можно предварительно смачно харкнуть для дезинфекции и не надо с пеной у рта орать, что этот метод — херня на постном масле. Шастун так всё детство «лечился», особенно когда падал с велосипеда и в мясо разбивал коленки. А сейчас вон ничего, жив, здоров и вполне себе упитан. Спидорак его не настиг из-за отсутствия кучи антисептиков, антибиотиков, антигистаминных, в общем, всего с приставкой «анти». Но Арсению, кажется, абсолютно до пизды. Точнее, до хуя. Нет, по хую, пизды-то у него нет, а до хуя — это охуеть как много, так что по хую — самая верная трактовка. Но это не точно... Короче, если Антон сейчас скажет, что зелёнка ему вообще даром не сдалась, Арсений со стопроцентной вероятностью засунет ему маленький пузырёк с тёмной жидкостью в жопу безо всяких первых и последних китайских предупреждений. А что-то в жопе — это не самое приятное ощущение и лучше с ним не сталкиваться никогда. А если зелёнка там ещё и разольётся... Ууу, по подсчётам Антона он до конца жизни будет срать зелёным, в цвет изумрудов, говном. Шрек бы тогда, наверное, позавидовал ему. Ну или хотя бы волшебник изумрудного города... Говно-то в цвет изумрудов ведь... С Арсением сейчас вообще лучше не пересекаться и на глаза ему не попадаться — уж больно нервный. Как только он увидел результат виртуозного открывания банки с маслинами в исполнении Антона Андреевича Шастуна, так сразу же, без промедления потащил его в ванну и приказал держать ладонь над раковиной, чтобы первая кровь стекла. Весь путь от комнаты до раковины сопровождался такими сказочными многоэтажными матными выражениями, что даже Антон захотел апплодировать стоя и кричать: «Бис! Браво!». Да и в принципе, наверно никто из воронежской гопоты переплюнуть бы Арсения в изречениях не смог, если бы даже очень захотел. Обычно из него в порыве гнева вылетают очень высокоинтеллектуальные выражения. Недавно он сразил Шастуна наповал своей очередной интеграцией в русские сказки — «ядрёной-матрёной», в тот же день, но чуть позже выразил и тягу к прекрасному — «да ёперный театр, Шаст!», а совместный вечер кончился экскурсом в географию — «едрит-Мадрид», хотя Антон и сам нередко использовал это выражение, когда смотрел футбольные матчи и видел то, что там Реал Мадрид на поле отчибучивал. Иными словами, не один Арсений тут со странностями. Так что Антон, боясь попасться под горячую руку, смиренно уселся на краешек ванной, как попугай на жёрдочке, балансируя и гнездя полупопия в более выгодном положении, и наблюдал за тем, как кровь частыми каплями капает из глубокой раны, пачкая белоснежную, собственноручно до блеска выскабленную керамическую раковину, в то время, как в коридоре разыгрывается целая драма из-за зелёнки. Причём, судя по всему, больше всех истерит именно Арсений. Даже Дырсика нет рядом. Антон подозревает, что эта неблагодарная скотина, за которой он уже не первый год выгребает говно из лотка и которой завещает всё своё скромно нажитое наследство (нет, ну а что? Карлу Лагерфельду можно, а ему нельзя что ли?), забралась на стол и в одну харю прямо из человеческих тарелок беспощадно лопает наваристый суп, который полон различных мясных изделий — говядины, колбасы и сосисок. А если Дырсик добрался до кастрюли — о-о-о, это вообще праздник жизни! Для него самого, разумеется. Мысли о супе вновь были доставлены не по адресу, поэтому измученный и оголодавший желудок жалостливо завыл, вымаливая хотя бы чаем в него плеснуть. — Да-а-а, — отрывисто тянет Антон, тяжело вздыхая, — где ж случился поворот не туда? Внезапно в ванной со скрипом двери материализуется с пузырьком зелёнки между пальцами взволнованный Арсений, похожий на красную кнопку, мину или мухомор — стоит Антону сейчас что-нибудь не так сделать или что-то лишнее спиздануть, так Попов взорвётся и тогда всем точно хана. — Ну чё у тебя? Идёт ещё? — Арсений, наплевав с высокой колокольни на свою обыкновенную высокопарную манеру речи, заваливает вопросами, хотя сам всё прекрасно видит. Козе понятно, что рана не затянется с бухты-барахты за пять минут. — Да и как ты вообще так умудрился?! Это ж насколько надо быть пиздострадальческим долбоёбом, чтобы порезаться об край жестяной крышки?! — Ты б чё-нибудь попроще спросил, — кивает Антон на покоцанную ладонь, — я ж не ящерица с моментальной регенерацией. — Дак потому что предплечье надо держать вертикально блять! — Ага, конечно, тогда в крови будет вообще всё! По локтям течь вниз ведь начинает. Гравитацию-то никто не отменял, Арс! Арсений выглядит так, будто точно сейчас всыпет Антону. От этого очко сжимается ещё больше. Но Попов шумно выдыхает сквозь раздувающиеся ноздри, трясёт головой из стороны в сторону, отчего его и так лохматые волосы становятся дыбом, а очки чуть не слетают, и вместо душещипательной тирады о том, что Антону стоило быть осторожнее, начинает открывать зелёнку. Он ногтями пытается поддеть затычку у пузырька, но та не поддаётся. — Да ебучий случай! — не выдерживает Арсений. Антон засёк, на сколько же его хватило и результат впечатляет — целых три минуты спокойствия! Но у него самого хладнокровие кончилось быстрее быстрого, когда перед глазами предстала такая картина: Арсений, не церемонясь, поднёс пузырёк к губам и уже обнажил зубы, чтобы расправиться с надоедливой затычкой. — Стой! — Антон с выпученными глазами басит на всю ванну. — Дурак! Чё, с зелёными зубами захотелось походить? — Да я же аккуратно, — цыкает Арсений, закатывая глаза, — я ж не ты. — Да-да, — Антон без зазрения совести пропускает подкол мимо ушей, — иди лучше ножом поддень её, а то потом ещё минимум недели полторы будешь Шреком. Попов в долгу не остаётся: — А ты ослом тогда. Антон улыбается во все тридцать два до такой степени, что аж щёки болеть начинают и кажется, что вот-вот треснут. От таких простых полушутливых диалогов на душе становится в разы теплее. — Идёт. Давно хотел дракона, — но тут же исправляется, ведь дракон — это пацан, а не девочка. — Дракониху. Или, как сейчас модно использовать феминитивы везде и во всём, драконессу. Арсений вновь в темпе вальса уносится на кухню и возвращается через мгновение уже с открытым пузырьком. Он бесцеремонно, но аккуратно, даже как-то бережливо снимает с антоновой руки серебряный перстень — Антон даже не успевает начать возбухать, точнее, очень хочет, но потом понимает, что если зелёнка окрасит металл кольца каким-то случайным образом (он знать не знает, возможно это или нет, ибо с химией не на короткой ноге), то будет очень печально. Шастун напрягает булки, нутро сжимается в ожидании щипания, которое кошмарило во время ветрянки. Мама его тогда чуть ли малярным валиком не красила — задолбалась прижигать множественные красные точки, которые Антон ещё и без продыху чесал, даже несколько мелких шрамов осталось, потому что корочки срывал, чего делать категорически нельзя. — Эй, Шаст, чего застыл? — Арсений щёлкает пальцами перед лицом. — Не орёшь даже, как резаный. Антон стал часто замечать, что в рандомный момент начинает втыкать в одну точку, ударяясь в воспоминания. И это целая проблема. Вот сейчас, как оказалось, Арсений вылил на рану уже половину всей имеющейся зелёнки, а ему хоть бы хны — не щиплет, орать не хочется, в общем, целое ни-че-го. Но надо бы как-то отреагировать. — А, — получилось коротко, безэмоционально и вообще без актёрства. Оно и к лучшему — Арсений меньше драматизировать будет. — Порез глубокий, тут одной зелёнкой не отделаешься, надо ехать в травму. Сейчас оденусь и сгоняю. Арсений с ловкостью фокусника достаёт из кармана штанов хрустящую упаковку со стерильным бинтом и распечатывает её. — Так, давай руку, — командует он, — сейчас тебя забинтую и поедем вместе. Я тебя отвезу. Антон без промедления протягивает ему ладонь, а сам наблюдает за руками Арсения: те изредка подрагивают и дёргаются. Он хоть и кажется спокойным, но, видимо, до жути переживает. Даже больше, чем сам Антон. — Может, лучше такси? — осторожно предлагает он, видя нестабильное состояние Арсения. В любой другой раз он бы не сомневался в нём и поехал бы с ним. А сейчас это опасно не только для него, но для них двоих. — Да Шаст, напряги руку! — гаркает Арсений так громко, что Шастун от неожиданности подпрыгивает. Попов, через секунду осознав произошедшее, замедляет перемотку, немного краснеет и бубнит сдавленно: — Да, ты прав, лучше на такси. В комнате на столе всё ещё стынет так никем и не тронутый суп — Антон даже порывался предложить Арсению поесть, прежде чем ехать в травмпункт, но тот был непреклонен и держался стойко, поэтому Антону ничего не оставалось, как пойти переодеваться. На домашнюю футболку абсолютно пофиг — вряд ли хирург будет осуждать его за мемного пивозавра, который выцвел и потрескался из-за частых стирок. А вот штаны с вытянутыми коленками-пузырями всё же стоит сменить на что-то более-менее презентабельное, а то уж как-то совсем бомжацкий лук получается. Антон ведь модник, каких ещё поискать надо. Рыться в шкафу одной рукой ужасно неудобно. Все вещи, до этого заботливо и кропотливо сложенные в стопочки, распетрошились и превратились в беспорядок, похожий на арсеньевский. «Приплыли», — бурчит Антон себе под нос с недовольством и вытягивает за штанину первые попавшиеся джинсы приличного вида. Но без проблем жить нельзя: Шастун, натянув джинсы, понимает, что застегнуть молнию он ещё может, а вот с ремнём ему одной рукой не справиться — ловкость не позволяет. Можно, конечно, пытаться бесконечное количество времени, но проще попросить Арсения. От него не убудет. Попов тем временем успел поставить суп в холодильник, убрать всё со стола, переодеться и ещё Дырсику еды положить, что в его прямые обязанности не входило, но он почему-то всегда добровольно за ним ухаживал. Антон из-за этого начал ревновать своего, между прочим, кота. Где это вообще видано? Вот и Шастун не в курсе. Поэтому маленькой местью послужило: — Арсений, застегни мне штаны, пожалуйста. И тот без всяких подколов и выебонов отнёсся к делу штанов очень серьёзно, даже больше, чем от него требовалось. Он как-то по-хозяйски и слишком самоуверенно вдёрнул кончик ремня в пряжку, затянул и красиво подзаправил футболку. В этой простой просьбе нет ничего сакрального и сверхъестественного, они же оба мужики, можно сказать, почти друганы, скоро будет стадия «Обнял-приподнял», как кажется Антону. Но с другой стороны, ему жутко неудобно. Ощущение того, что что-то не так, присосалось к коже, как надоедливая пиявка, которая никак не отцепится. Да и сбросить её не удаётся. Он, можно сказать, её и не сразу заприметил. — Поехали уже, я такси вызвал, скоро приедет какой-нибудь Махмуд или Омар, — говорит Арсений, не без усилий впихивая телефон в карман треников. Он не удосужился переодеться, хотя даже в такой простой и мешковатой одежде Попов выглядит всяко лучше, как Антону кажется, чем он сам. И это не какая-то зависть, неважно, чёрная или белая. Её просто нет. Это констатация факта. — Ты что, расист? — подстёбывает Антон без капли серьёзности. Ему на такие тонкости обычно всё равно, ведь все люди разные и каждый человек не может постоянно меняться и подстраиваться под тенденции, правила и течения в современном обществе. — А в чём я не прав? — Арсений пожимает плечами и опять с трудом достаёт телефон из треников, с гордостью и уверенностью в своей правоте показывая светящийся экран приложения с информацией о таксисте. — Вот, видишь? Шастун всматривается в надписи, застёгивая попутно куртку и чуть не прищемив кожу под подбородком. Увиденное веселит: — Да, вижу, Иван. Рейтинг четыре точка семь. Арсений тут же сдувается, с показным раздражением прячет телефон и выглядит так сконфуженно, будто бы заржал в голосину на уроке математики в одиннадцатом классе, когда услышал слово «многочлен». Он молча облачается в своё привычное и ненавистное Антоном тонкое пальто, из-за которого постоянно чуть простужен. Но Антон знает, что он несерьёзно обижается. Чувствует это на все сто процентов, хотя раньше ему такие моменты было очень сложно расшифровать. И оказывается прав — Арсений через полминуты забывает об этой ситуации. — Давай помогу тебе кроссовки зашнуровать? — уже настал момент охуевать ещё больше? А вот это вот что началось? Антон всё ещё работоспособный взрослый мужик, который сам о себе может позаботиться даже если рана под повязкой опять начала кровить. Да, и что? Рука же на месте, а не вырвана с корнем. Воооот! Значит, жить можно. «Но что ответить? «Да, давай!» — это точно нет. «Нет, я сам!» — грубо, а грубить не надо. Перевести в шутку? Тоже не вариант», — он путается в мыслях, спасаясь от неловкости всеми своими силами, поэтому цепляется за приходящий в голову паровоз бессмысленных мыслей и не находит ничего лучше, как отмахнуться и сказать: — Да я так, не расшнуровывая, залезу. Получается совсем неубедительно. Даже в школьные годы скил выворачивания из неудобных ситуаций был развит намного сильнее, чем сейчас. Переплюнуть его мог только навык пиздежа, но тому предшествовали долгие годы упорных тренировок — Антон три года скрывал от матери, что курит, но на выпускном, нажравшись в говнище, не в говно, а именно в говнище, секрет, наконец, перестал быть секретом. И жить стало гораздо проще. Арсений, чёрт бы его побрал, видимо не понимает мягкого отказа: — Задник ведь сломаешь, потом будешь кислый ходить, потому что кроссовки жалко, — с этими словами он присаживается на одно колено, которое ужасно громко хрустит — Антон хотя бы это решил не комментировать — и расшнуровывает сначала один кроссовок, затем второй. — Арс, скажи честно, ты ромкомов и турецких сериалов насмотрелся и на мне все эти ухаживальческие приколы решил опробовать? — ему редко бывает неловко, но этот момент он запомнит надолго. Арсений, зашнуровав уже одетые кроссовки, поднимается и в присущей ему язвительной манере отвечает: — Нет, я практикуюсь завязывать шнурки всегда и везде ради турнира по завязыванию шнурков. — А такой есть? — всерьёз задумывается Шастун, перебирая информацию о всевозможных дебильных конкурсах, о которых он уже слышал и в некоторых хотел поучаствовать. Ничего, связанного со шнурками (надеюсь, вы оценили каламбур), на ум не приходило. — Ты такой тормоз, Шаст, — закатывает глаза Попов и распахивает входную дверь, — пошли уже. Значит, турнира по завязыванию шнурков всё-таки нет. Таксист попадается неразговорчивый. Он только уточняет адрес прибытия и замолкает, кажется, на целую вечность. В салоне висит смертельная тишина, как на дне Марианской впадины. Ещё больше поддавал напряжения Арсений, который зачем-то уселся рядом, отдав предпочтение заднему сидению, а не месту рядом с водителем. Антон мало того что нервничал из-за непонятной хераборы в руке — что с ней вообще будут делать и как лечить? — так ещё и этот неопознанный объект в очках рядом оказался. Проблема, скорее, не в самом Арсении, а в том, что они уже слишком много времени за день провели вместе. Антон же постоянно торчит на работе, следовательно, видятся они только вечером и то, через часа два или три ложатся спать. А тут шесть часов прямого взаимодействия с разговорами, и в итоге нервирующая, неловкая тишина, которая давит на психику сильнее, нежели возможная мини-операция под местным наркозом. — Знаешь что, Арс? — не выдерживает Шастун и вкидывает наитупейший вопрос: Попов ведь естественно не знает, что он хотел сказать. Потому, проанализировав это за секунду, Антон добивает, — ты мастер йода. «Блять. Он же зелёнкой мазал», — доходит спустя пару секунд и Шастун даёт себе мысленный чапалах. — Ага, особенно зелёнки. — Так и знал, что ты добьёшь. Но состоявшегося диалога хватает ненадолго — излюбленная пробка при въезде на Дворцовый мост заставляет Антона в очередной раз рожать очередную шутку, чтобы заполнить неудобную, как трусы, въевшиеся в задницу и натирающие копчик, тишину: — Арс, а ты не хочешь сменить себе фамилию? — Боже. Обычно за этой фразой ничего хорошего не следует, — выдыхает Арсений и начинает тараторить так быстро, будто уже заранее подготовил ответ и ждал сигнала. — Ты в курсе, что нужно менять все документы, а это куча потраченных нервов в мфц? Я на такое не подписывался. Да и вообще, мне твоя фамилия не нравится. — А зря... Был бы Арсений Лимпопов... — до Шастуна слишком долго доходит то, что Арсений сказал, но когда доходит, то необъятный спектр непонятных эмоций — от удивления до смеха и страха — передаётся слишком уж активной шастуновской мимикой. — Я пошутил, выдыхай, — улыбается хитро Попов до скопления маленьких морщинок вокруг глаз. Хитрожопости ему не занимать. Машина трогается с гулом двигателя и судя по водительскому навигатору ехать остаётся минут двадцать. Антон знать не знает, почему нельзя было прикрепиться к поликлинике рядом с домом, но Алевтина Алексеевна настоятельно порекомендовала ему поликлинику на Кавалергардской. Только вот она не уточнила, что туда надо тащиться через весь Невский, что иногда (читать как «почти всегда») проблематично. В неудачных попытках отвлечься, он зависает в телефоне и заранее пытается найти номер нужного кабинета, но сайт работает с перебоями, поэтому затея оказывается провальной. Даже соцсети никакие не грузятся, поэтому приходится снова заблокировать телефон и ехать без него. Шастун украдкой поглядывает на Арсения. Тот всю дорогу смотрит в окно и вальяжно раскинулся на сидении, приняв максимально комфортную позу, при этом его всё равно что-то беспокоит — он постоянно прокручивает единственное своё кольцо на безымянном пальце левой руки. Антон по себе знает, что это действует как антистресс. Но ввязываться с расспросами не хочется, ибо Арсений совсем не из тех людей, кто с разбега может вывернуть наизнанку всю душу перед человеком. Таксист плавно нажимает педаль тормоза, и машина останавливается у пятиэтажного здания, которое не видело ремонта со времён динозавров. Антон думал, что тут будет что-то сродни клинике Доктора Хауса по внешнему виду, раз эту поликлинику так расхваливали, а в итоге всё в лучших русских традициях: обшарпанный фасад, ржавые перила, старые советские оконные рамы с облезлой краской, раздолбанные ступени с неровной, кривоуложенной плиткой и ни одной мусорки в районе двух километров. Зато бесплатно. Улица запорошена снегом, который всё ещё продолжает падать, а северный ветер выдувает всё накопившееся тепло и пронизывает до костей. — Я, наверное, тебя здесь подожду, — мнётся Арсений около входа, заблаговременно приоткрывая Антону дверь. Шастун лишь пожимает плечами и решительно заходит в приёмный покой, откуда невообразимо сильно несёт спиртом, хлоркой и немного зассаным туалетом. Большие лампы изредка мигают, выдавая тусклый свет с жужжанием, а коридор до отказа забит пострадавшими от гололёда людьми: кто-то не может разогнуть ногу, кто-то прихрамывает. — О-о-о, это надолго, — закатывает глаза Антон и спрашивает, кто последний, хотя кажется, что конца и края у этой очереди не видать, ибо люди не уходят даже после того, как посетят первый раз кабинет хирурга — потом нужно идти на рентген, а затем опять к врачу. В общем, система ебанутая. А маслины — зло. Хотя нет, не так. Маслины сами по себе вкусные. Как и изюм. И пицца с ананасами. А ещё цукаты. Но вот рукожопость — это реальный минус. Антон ненавидит свою травматичность в принципе. Сейчас она стала реже проявляться, в школьные годы от неё даже был какой-то плюс, особенно когда он сломал безымянный палец правой руки на баскетболе и ему разрешали не писать на уроках, но в целом все эти походы по больницам, вечные перевязки и шрамы, которые оставались иногда, раздражали. Да и к тому же, он же мужик, а иногда поломка случается совсем не по-мужски, как, например, сегодня. Кому расскажи — засмеют. Кроме Позова, конечно. Этот человек отец в душе и отец по жизни, поэтому любые травмы для него что-то сродни личного горя. Хотя казалось бы, врач, тем более, стоматолог. Адская профессия, признаться честно: люди платят деньги за то, что им делают больно. Если оставить только описание без названия, то Позов работает не стоматологом, а проводит БДСМ-сессии. ««Больно за деньги» — неплохой, кстати, слоган для БДСМ-клуба», — ухмыляется Антон и резко вспоминает об Арсении — надо ведь его предупредить, что вся эта свистопляска кончится не скоро. Попов с красным носом влетает, кажется, через секунду, в поликлинику, чуть ли не стуча зубами, и скукоживается рядом с Антоном в букву зю. — Если б ты знал, как там холодно, — кутается он в пальто и потирает ладони между собой. — Ага, ты бы ещё блять в летней рубашке и в шортах пошёл, не май месяц ведь на дворе, — возмущается Антон без капли сарказма. Ну действительно же дурак, на улице конец ноября, а он ради красоты голышом рассекает. Но Шастун в неспособности долго ругаться и возмущаться, капитулирует: — Шарф дать? — на что получает еле заметный кивок головы в согласии. Очередь тянется медленно, словно вязкий мёд, стекающий густой каплей с алюминиевой ложки. За окном смеркалось, а коридор постепенно, но катастрофически неторопливо пустел. Антон уже не знает, чем себя занять: работу не поделать, так как ноутбук дома, тиктоки надоели, ютуб удобно смотреть, лёжа в кровати, а не на жёстком стуле в коридоре поликлиники, от которого уже жопа стала квадратной. И даже музыку не послушать, ибо наушники разрядились. Вот иногда случаются такие неудачливые, заёбистые, из ряда вон выходящие дни, после которых хочется трёхнедельный отпуск взять. Этот день — один из череды таких. Он кажется бесконечно долгим и в то же время ненастоящим, нереальным, ведь глупо порезаться об острый край крышки банки, странно, когда тебе завязывает шнурки человек, которого ты не знал ещё пару месяцев назад, и... — Антон, ты задремал? — обеспокоенно, но легко, совсем невесомо тормошит его за плечо Арсений. Шастун размораживается от нескончаемых мыслей и угукает. Очень странное состояние. — Лампочка загорелась, иди. — Ага, сейчас, — шебуршится Шастун, спешно расстёгивая молнию куртки и пытаясь из неё вылезти. Арсений ловко подхватывает рукав и тянет на себя так, что куртка остаётся у него в руках. Он поправляет очки свободной рукой и тихо интересуется: — С тобой пойти? И улыбка, силам на которую просто неоткуда взяться из-за усталости и тяжести сегодняшнего дня, вдруг расползается на лице Антона сама собой, просто так. Становится тепло и уютно даже в этом пустом, обшарпанном и тусклом коридоре с чёрными старыми стульями и мигающими лампами. — Я сейчас вернусь, — обещает Антон и скрывается за дверью кабинета. Медсестра долго заполняет документы, выспрашивая кучу данных, имя, фамилию, отчество, дату рождения, причину травмы и много-много всякой разной информации, от которой у Антона уже мозги начали пухнуть. Хорошо хоть не спросила, есть ли у него в роду бабка-колдунья, а то Шастун точно бы с криками и воплями раздражения выбежал из кабинета. Когда, наконец, всё было напечатано и собрано в мини-историю болезни, женщина отвела его в соседнюю комнату и усадила рядом со специальным столиком, на котором уже были приготовлены свежие бинты, ножницы и прочая медицинская лабуда, в которой Антон ни шиша не понимает. Шастун никак не может отделаться от ощущения, что это помещение очень похоже на комнату из какого-нибудь ужастика, где над главным героем издевается психопат-врач и ставит над ним всяческие медицинские опыты не самого приятного характера. Хирург появляется только тогда, когда повязка, сделанная Арсением, была срезана, а порез обработан каким-то жидким веществом, после которого кожу неприятно защекотало и будто бы подморозило. — Шить не будем, само заживёт. На перевязку через два дня. Больничный нужен? — Антон ещё никогда не был так благодарен врачам за краткость, чёткость и ясность. Спустя десять минут, как ему обработали рану и вновь всё красиво забинтовали, завязав комичный узел с бантиком, Антон, словно супергерой, возникает в коридоре, напугав своей внезапностью Арсения. — А чего так быстро? — интересуется Попов. — А ты думал, мне руку отпиливать будут и новую пришивать? Это ж всего лишь порез, — заматывает Антон шарф одной рукой. Арсений позволил себе хмыкнуть, но тут же собрался в кучу и принял своё обычное, ничего не отражающее выражение лица. Он аккуратно помог Антону надеть куртку и даже порывался застегнуть её, но Антон выиграл это соревнование и сделал всё сам. Попов, кажется, поддавался. Вечер уже давно опустился на город и отражался в темно-лиловом небе и апельсиново-жёлтом свете уличных фонарей. Снег большими воздушными хлопьями кружится и медленно опускается на тротуар, создавая всё больше и больше сугробов, которые ночью будут беспощадно сметены на обочину щётками-валиками снегоуборочных машин. — Такси приедет через семь минут, — оповещает Арсений негромко. На этой улице нет ни машин, ни людей. Ощущение, будто бы все вымерли или уснули вечным сном. Антон чересчур сильно рад, что этот резиновый день подходит к концу. Он достаёт из кармана куртки пачку сигарет, где остаётся последняя — это ли не повод для счастья? Поджечь её тоже не составляет труда в отсутствии ветра. Огонь зажигалки не колеблется при малейшем дуновении, как обычно. Всё вроде бы хорошо. Но Арсений... Арсений какой-то другой сегодня, как кажется Антону. Он слишком тихий стал и шебутной. Даже сейчас Шастун сквозь сизый сигаретный дым наблюдает за тем, как Арсений постукивает ногой постоянно, при этом он явно не преследует цели отбить какой-то ритм. — Что с тобой? — вглядывается в лицо напротив, будто бы там написан ответ на только что заданный им вопрос. — Ничего. Нет, я... Нет. Ничего, — запинается Попов, хоть и в глазах его никакого страха не читается. Он даже пытается сделать голос бодрее и веселее, но выходит очень плохо. — Ты какой-то сегодня, — Антон вновь выдыхает облако горького полупрозрачного дыма, — как лошадь Пржевальского. — Почему? — смеётся Арсений. — Потому что пржеваешь. Попов, кажется, мнётся и колеблется, рассказать или нет, но набирает побольше воздуха в лёгкие: — Я из-за тебя переволновался. «Вот те на! Ехали-ехали и приехали!» — охуевает у себя в мыслях Антон, но вслух произносит другое: — Чего ж ты переживал, это же обычный порез. Люди и с более страшными вещами выживают. — Кровотечение — это вообще-то не шутки. — А мишутки, — заканчивает за него Антон. — Так, Арс, давай. — Что тебе давать? — Руку, говорю, мне сюда давай. — Зачем? — За шкафом. И перестань задавать миллион вопросов. Товарищ Попов, ладонь, — Антон перехватывает сигарету в другую руку и делает ещё одну затяжку. — Я тебе что, собака что ли? — бубнит тот, но кисть из кармана всё же достаёт. — Почему собака? — Потому что твоя интонация уж больно похожа на пресловутое «Шарик, дай лапу». — Не ёрничай, — крепко, но острожно, без грубости обхватывает чужие пальцы Антон, про себя возмущаясь, что те пиздец какие ледяные, а, значит, Арс — распиздяй, который зимой варежки, ну или хотя бы кожаные перчатки не носит, но вслух Шастун никак это не комментирует, дабы не нарваться на очередную порцию нелестных слов о себе, и выдаёт, — тревога-тревога, перейди на Снуп Догга, со Снуп Догга на Бога, с Бога на бульдога, с бульдога на Якова, с Якова на всякого. Арсений молчит ещё с полминуты, уставившись на Антона вопросительно, мол, и что это вообще было? — Я надеюсь, что когда ты говорил про бульдога, то имел в виду Гарика Харламова, он как раз в ряд к Богу и Снуп Доггу вписывается. — Сразу видно, человек юмором интересуется, уважаю, — Антон замечает подъезжающее такси и мечтает уже оказаться дома. По приезде, во время того, как Антон переодевался, Арсений поспешил разогреть солянку и накрыть на стол. Шастун ждал этого момента если не всю жизнь, то продолжительное время точно. Он никогда не думал, что когда-нибудь будет настолько сильно хотеть есть. Поэтому сразу же накидывается на горячий суп. Тарелка оказывается пустой через несколько минут и он подливает себе ещё половник, но не стоит Арсению говорить что суп получился пересолёным, а картошка разварилась в пыль. Ведь Арсений старался.