у этой истории нет названия

Тогда, когда на глади его прежней жизни появился первый скол, из которого позже родилась трещина, он слушал сингл Seo Taiji and Boys, сидя на полу в своей комнате, и старательно разжевывал мятную жвачку, припрятанную за щекой. Тогда, когда из трещины разрослась бездна, разбившая все, чем он жил на "до" и "после", он гулял по набережной Инчхона, заглядывал в шумящие воды Желтого моря и сжимал в руках роман, от прочтения которого его отделял десяток страниц. И в тот, и в другой раз Хенджин был равнодушен. Разве что слегка тосклив. Две недели назад, в самом сердце гаснущего ноября, Хван Хенджин встретился с отцом лицом к лицу в последний раз на очередном заседании суда, пока его руку крепко сжимала нервозная мать. Ее касание его обжигало, и он, желая отвлечься от боли и страха, что передавалось ему через тиски материнских ладоней, созерцал танцы лучей янтарного солнца на волнах под горизонтом. Велось заключительное заседение по решению вопроса об установлении попечительства над юным Хенджином одним из родителей вследствие расторжения брака, а сам Хван младший старательно концентрировался на своей челюсти, сжимая ее чуть ли не до скрежета, лишь бы не зазевать от накатившей на него скуки. Волю дай - на части разорвут. В его шестнадцатый день рождения, пока в новеньких наушниках играла полюбившаяся поп группа старой школы, а щеку обжигала холодом мятная жвачка, маленький Хенджин уже понимал, что папа его маму больше не любит. Позже лишь убедился в этом, наблюдая как отец собирает вещи в свой чемодан, хватает билет в Инчхон и даже звука не роняет на прощание, за хлопком входной двери оставляя море недосказанностей, что шумит до сих пор где-то там, в звенящей тишине вмиг опустевшего дома. Злит лишь одно: вспомнив о том, что у него есть сын, мистер Хван подал свой финальный иск в тот суд, что поближе - городской суд своего нового места жительства. "Козел" - злобно выплюнула мать полушепотом, пока собирала чемоданы для незапланированного уикенда в Инчхон, и Хенджин, не спавший тогда всю ночь, но все-равно удивительно внимательный для такого своего состояния, расслышал ее и был согласен с ней так, как никогда еще не был. Впрочем, поездка на море звучала не так уж плохо. Воодушевляюще даже. Хенджин не помнит, не сможет пересказать дословно, что именно в тот день выдал судья, ведь, по правде говоря, не слушал его с самого начала. Гораздо более в тот день интересовало его то, что за обожженным горизонтом Инчхонского моря, точно плещется старый дремлющий океан. Одинокий, холодный, бескрайний, и где-то там, в его водах, тонуло в тот короткий миг красное солнце. Из раздумий об океане и солнце его вырвала мать, отпустившая его ладонь и мягко сжавшая подрагивающими пальцами его плечо в синем свитере, побуждая Хенджина нехотя, вынужденно повернуть голову на нее и внимать словам. "Поехали домой, Джинни" - из зала суда они выходили в тишине, под ритмичный аккомпанемент бьющих женских каблуков о кафель в коридоре здания. Уже через час, как помнит Хенджин, он стоял на набережной моря и сжимал в руках роман, что уже давно читает, смотрел на догорающий горизонт и внимательно слушал шепот волн, периодически облизывающих его босые ступни. Мать где-то позади искала стабильное интернет соединение и пыталась купить билет назад, в Сеул, где находился их пустой, умеревший в одно мгновение дом, школа Джинни и удушающая рутина. Хенджин опускал глаза вниз с тихим смешком, наблюдая, как волны все чаще поглощают его ноги, и понимал: так же резко, как дом перестал быть живым, он разочаровался в любви, окончательно решив для себя, что чувство это - призрак, эфемерный образ, встречающийся только в романах с хорошим концом. Ненароком он кидает взгляд на обложку книги и чуть ли не разражается истеричным хохотом - "운수 좋은 날". Теперь, в этот день, 16 декабря, вновь прогоняя воспоминание о том дне на кинопленке своей памяти, Хенджин его ненавидит. "Счастливый день", как звал его Хван, с удовольствием иронизируя над собой же в первую очередь, сбил его с ног и оставил мучиться две недели в его холодной постели, страдая от заработанной пневмонии. В некоторой степени событие, что длилось с приезда домой вплоть до вчерашнего вечера - вина исключительно Хенджина, но думать об этом ему не хотелось. Пусть хотя бы раз виноватым окажется хоть кто-то другой. Пусть в этом случае будет виновато море. Да, море. Вполне себе неплохой вариант. Хенджин устало выдыхает и прикрывает глаза, запрокидывая темную макушку назад и упираясь небрежно собранным хвостом в стену за ним. Прием ведется в порядке живой очереди, и женщина с ребенком, за которой Джинни занял место, войдет в кабинет еще нескоро - лишь через десяток таких же матерей со спиногрызами, хотя, кажется, некоторые из них уже собираются уходить. Видимо, устали ждать, и Хенджин готов едко смеяться, ведь понимает их. Очередной тяжелый вздох с губ срывается резвой птицей, за которой Хенджин не смог бы угнаться даже в том случае, если бы хотел заставить себя проглотить свое недовольство. Отношение ко всему происходящему скрывать он не планировал с самого начала. Так, во тьме своих закрытых глаз и тяжелых мыслей, Хенджин сидит не слишком долго, пару раз порывается открыть глаза и продолжить разглядывать скучный коридор поликлиники, что он и делал до этого, но уставшие веки налились свинцом и упорно не желают подниматься. Его новый, голубой свитер неприятно колется на груди, а Хенджин в ответ на это не долго думает и заносит руку, чтобы расчесать ей раздраженную кожу, как задевает что-то взметнувшимися в воздух пальцами. Проезжается по чему-то мягкому, пушистому лишь на миг, и этого мига ему достаточно, чтобы фантомно обжечься прикосновением и резко отдернуть руку к себе, уперев кулак в грудь. Глаза сами собой распахиваются. Перед ним, вдоль по коридору, прошло Солнце, и дыхание Хенджина замерло. Солнце, облаченное в объемный пуховик ирискового цвета, что смотрелся на нем очаровательно нелепо, лениво поправило на своей шее красный мягкий шарф, задетый Хваном пару мгновений ранее, и довольно тяжело плюхнулось на скамью напротив. Джинни, скинувший с себя тяжелый груз стыда и осознавший себя прозревшим, стал рассматривать это нечто жадно, впиваясь взглядом в каждую деталь человеческой фигуры с трепетным восторжением: гигантский пуховик Солнца расстегивается им же, показывая объемный свитер почти идентичного пуховику оттенка, разве что на пару подтонов отличающегося. "Майская заря" - окрещивает этот цвет Хенджин, и скользит взглядом по рассыпавшимся на свитере пшеном длинных волос, что чуть выше прячутся за алой лентой шарфа. Шарф Хенджин особо не разглядывает - обычная тряпка, пусть и так по-особенному сидящая на Солнце. Его безразличное, холодное до этого сердце пропускает удар, прежде чем по-странному забиться чаще, стоит Хенджину увидеть, наконец, лицо человека напротив. В его душе распустилась весна, и в один момент, утонув в горячем шоколаде чужих глаз, он чувствует себя лежащим под ветвями пурпурной сирени в свете солнца позднего мая, а мрак, что окружал его мысли, растворяется в золоте лучей светила. Веснушки под озерами горячего шоколада Джинни замечает не сразу, а стоит пытливому взгляду и за них зацепиться, Хван неосознанно ищет в них созвездия. Выдыхает протяжно. Девушка перед ним, только что заметившая его взгляд, не была похожа на солнце, отнюдь. Перед Хенджином сидело само Солнце в своем истинном лице, очаровательном и светлом. Странно, что Хван не дал себе сам мысленный подзатыльник за такие абсурдные мысли, впрочем сейчас, созерцая рассвет в чужих глазах, он забывает о своих принципах напрочь. Как забывает и о том, что пялиться вот так в открытую, между прочим, некрасиво. Солнце отводит взгляд от Хвана стыдливо, и с этим жестом его разум нехотя возвращается из теплого плена чужого очарования назад, в его тяжелую голову. Так же резко, как на сердце у Хенджина распустилась сирень, ее соцветия увяли под гнетом нарастающего стыда и раздражения. В тот же миг и растаяло в его руках тепло, разбилось о ткань дразнящего кожу свитера и исчезло под треснувшим льдом привычной ему апатии. Что на него нашло? Хенджин фыркает себе под нос презренно, ведет плечом в привычном ему жесте и утыкается носом в вязаный морской ворот, вдыхая запах стирального порошка. Глазами блуждает по коридору поликлиники в желании зацепиться хоть за что-нибудь, прожечь это что-нибудь взглядом до зияющей дыры, лишь бы воспротивиться желанию вновь перевести взгляд на Солнце. Впрочем, с какой стати он вообще волнуется об этом? Что, уже и посмотреть нельзя? Он уперто возвращает взгляд назад, смотря прямо перед собой, полностью преисполненный чувством собственной вседозволенности, однако почему-то все равно сил в себе найти не может опять заглянуть в глаза солнечной девушки. Словно блок стоит, стена бетонная, которая не позволяет поднять взгляд выше и встретиться снова с теплом шоколада в чужих глазницах, и потому Хенджин фыркает. Глупости какие. На ее странно, не по-девичьи больших ногах надеты черные угги - единственное, что выбивается из общего солнечно-теплого образа. Почему-то Хенджину подумалось, словно эти угги девушка одолжила, будто вещь не ее и никогда ей не будет, потому и смотрится на ее ногах несуразно, ступни визуально увеличивает. Ну и бредни. Поднимаясь взглядом выше, он заметил едва различимое движение светлой головы, закусил губу и, не придумав ничего лучше, но все равно стараясь сделать вид, что он абсолютно точно не начал разглядывать девушку снова, отвел глаза в сторону, натыкаясь на насмешливую гримасу румяного цыпленка. Шоппер. Точнее, рисунок на шоппере - большая желтая голова цыпленка с мягкими щечками и веснушками - теперь перенял на себя все внимание Хенджина. За его цыплячьей, вскрытой складкой на шоппере головой, почти пустой, как успевает заметить Хенджин, выглядывает потертый, сахарно-розовый корешок книги. "날씨가 좋을 때 나는 올 것이다". Хенджин прикусывает щеку, чтобы не рассмеяться - погода сегодня действительно была хорошей. Он уже слышал об этой книге когда-то. Около пары дней назад, когда лежа скрюченным в позе креветки Хенджин содрогался от распирающего легкие кашля и листал рекомендации от литературных критиков. В некоторые из отзывов он вчитывался особенно внимательно, (благодаря кашлю терял нить повествования из раза в раз и снова начинал перечитывать строчки рецензий с самого начала) и "날씨가 좋을 때 나는 올 것이다", как кажется, была одной из тех книг, сюжет которой он так и не смог запомнить. Очевидно, романтика, вероятней всего достаточно глупая, и Хенджин смешливо морщит нос, вновь закусывая губу. Чешет локоть в колючем свитере и думает, что пожалуй, ничего более подходящего образу Солнца в данный момент и быть не могло. Девушки всегда особенно благоговейно любили романтические истории. Он отводит взгляд, когда в его воспаленный мозг пускает корни навязчивая мысль: "если она интересуется литературой, почему бы нам не поговорить об этом?" Поговорить так же просто, как делают это маленькие дети в долгой дороге домой - просовывая носы-кнопки сквозь щели меж креслами, перегибаясь через спинки и руки друг к дружке протягивая. Так же просто завести дружбу, сказав банальное "привет", и любоваться светом чужих глаз, в улыбке греться, пока не сгоришь и не ослепнешь. Хенджин губу прикусывает, во рту горечь ощущает - сомнение. Так же легко, как то делают наивные дети, он мог бы подняться сейчас со скамьи и сказать что-то девушке напротив, захватить крупицу ее внимания и вновь ощущать, как ребра обвивают душистые ветви сирени. Мог бы. Мог. Останавливает то, что Хенджин уже давно не ребенок, далеко не наивен и давно уже потерял свои золотые крылья, помогающие выпорхнуть из прутьев клетки собственных принципов. Удивительно, что Хван вообще допускает такие мысли - подойти к незнакомому человеку и влезать в чужое личное пространство ради разговора ни о чем в обычные дни для него дикость - он сам себе оправдание найти не может. С усилием он отводит взгляд от книги в пустой голове цыпленка только для того, чтобы вернуть его назад через пару минут. Мозг на сырую сжирают вопросы, а сердце мечется в тревоге. Или не совсем тревоге. Хенджин не знает, как идентифицировать это чувство - никогда раньше не испытывал. Будто бы ему чужую голову пришили и сердце заменили. Будто мысли не его, и чувства совсем новые, кардинально отличающиеся от привычных объятий его апатичного безразличия. Тепло в груди ново, плавит годовые ледники в его душе, и Хенджину от этого страшно. Поверить не может, что какая-то незнакомая ему девушка, даже не поговорив с ним ни разу, привела его к перерождению. Снова кусает губу, а в голове вьется в кольца вопрос, на который Хенджин находит лишь очертания ответа - внешностью зацепила. В конце концов, Хван всегда был эстетом и к вещам красивым тянулся. Однако, может, все-таки стоит с ней поговорить? Чтобы потом дураком показаться? Хенджин в смятении. Колючий свитер уже давно замечать перестал, шумно сглатывает коктейль из слюны и крови, натекшей с прокушенной губы, вздыхает тяжко. Была не была. Кто не рискует - тот не пьет шампанское, а попытка не пытка. Сделать комплимент красивой девушке и обсудить книгу, которую она читает не так трудно, это акт дружелюбия (пусть и совершенно ему не свойственного), нет ничего такого - Хенджин выдыхает. Упирает ноги в пол так, словно проломить его пятками хочет, порывается подняться, разгибает окаменевшие колени и- - Молодой человек, ваша очередь, не задерживайте других, - говорит какая-то из мамаш. Хенджин дергается и нервно вертит головой вокруг - он и забыл о том, где находится. Разум продолжает сверлить идея о разговоре с Солнцем даже тогда, когда он оказывается в кабинете педиатра. Пропускает мимо ушей все то, что говорит ему тучная женщина, послушно поднимает свитер пару раз и молча садится перед ней на стул, пока она выписывает ему справку. На вопросы отвечает с длительными паузами - пока сквозь толщу воды в его ушах те дойдут до мозга и обработаются, время пройти должно. Болел две недели. Пневмония. Справка в школу. Да, выпишите освобождение от физ-ры, пожалуйста. Из кабинета педиатра он вылетает пулей, сжимая в ладони справку, сминая ее дрожащими пальцами. Был уверен, что сейчас, сразу после выхода из кабинета он подойдет к девушке да и поговорит с ней, а там будь что будет, но проскользнув цепким взглядом по очереди он разжимает пальцы. Справка падает на голубой кафель. - Извините, - он обращается к кому-то даже не глядя на него, лишь сверлит взглядом пустующее место на скамье, где было Солнце застекленевшим взглядом, - тут...сидела девушка, она ушла? - Какая? А. Только что в шестой кабинет зашла и вышла тут же. Солнце исчезло.