у этой истории нет названия

Лежа в бескрайних холмах своего холодного, пропахшего потом одеяла, он смотрит на светонакопительные звезды на потолочном небосводе парой дней позже исчезновения девушки-солнца. Слабое свечение дешевых звезд (импортных и, разумеется, китайских) было единственным источником света в комнате Хенджина и рябило в уставших глазах противной зеленью. Давно пора бы их сорвать, да только руки не доходят - прилеплены они на потолок гвоздями крепко его отцом лет шесть назад, и так висят, никем больше не тронутые. Нет, надо все-таки их сорвать, чтобы в полном мраке оказаться. Надо, но точно не сегодня. Хенджин садится на кровати, сминая под тощими ногами пепельные холмы, и проводит ладонью по сальным волосам. В его просторной обители, темной, скрытой от посторонних глаз и света плотно зашторенными окнами, он наблюдает, как жизнь возвращается в прежнее русло. Словно с партера, Хенджин созерцает на сцене его жизни явление приевшегося равнодушия, вглядывается в лицо безысходности и будто бы забывает о том, что с ним случилось во время антракта. Без Солнца он продолжает жить так же, как и жил, ничего с их мимолетной встречи не изменилось да и не должно было - девушка как девушка, таких как она в этом мире полно. Однако на сердце все равно кошки скребут корку легкого разочарования, и Хенджину от непонимания причины возникновения этого чувства паршиво. Так, будто стальными когтями коты вскрывают едва зажившие раны, живое что-то цепляют и тут же рвут его на куски, хотя по факту живого ничего в сердце Хенджина нет, да и не было, скорее всего, никогда. С потрескавшихся губ слетает вздох, а глаза пробегаются по очертаниям комнаты во мраке - на полу валяется упавший телескоп. Разбитый. Когда-то давно его разбил его маленький щенок, маленький комок его собственного, Хенджинового счастья. Бегал по квартире, игрался, как и положено всем детям, не важно, дети это верных псов или людей с хмурыми лицами. Сейчас от Кками осталось лишь воспоминание и потертая кожа ошейника с его именем, туго обвивающая Хенджиново запястье. Отец вышвырнул его на улицу в тот же день. Доживать последние дни в одиночестве и холоде. Аккуратно упирает ступни в холодный ламинат и поднимается с кровати Хенджин в первый раз за последние часов двенадцать. Ноги ватные, да и держали тушу парня едва-едва, будто бы из хрусталя высеченные колени сгибаться наотрез отказывались, а плоть, с трудом покрывающая хрупкие кости, ощущалась ледяным коконом. Слабая душа под вековыми льдами грозит мумифицироваться, но Хенджину плевать. Все так же, как и всегда, так, как и должно быть. Он делает шаг вперед для того, чтобы упасть в пропасть. А если точнее, то просто поскользнуться на раскрытой вниз страницами какой-то книге, испачканной в чем-то слизком и противно-холодном. Кажется, это был кетчуп, пусть и ощущался он на коже как что-то мерзко-едкое, разъедающее, как приторно-ядовитое месиво. Словно сгусток его собственной, отравленной крови, который он случайно обронил здесь несколько лет назад, вместе с былой страстью к жизни. Словно разложившийся, и оттого омерзительный наощупь осколок разбившегося детства - впрочем, возможно это он и был. В темноте Хенджин все равно не разглядит. Ушибленное бедро болит, на что Хенджин лишь раздраженно фыркает, утирает измазанную кетчупом стопу о истоптанный ворс серого ковра - в темноте он выглядит как потрепанная шкура хаэчи - а после встает. В голове пустота, зловещий гул тишины вокруг прерывает лишь звон в его ушах. Колокола церковные. - Что ты тут делаешь?, - голос матери хриплый, вероятнее всего ото сна, потому что в дверном проеме, где показалось и ее бледное лицо, танцует заря. Или закат, Хенджин никогда не разбирался. В ее голосе звучит беспокойство, а Джинни выворачивает. "Не подходи", - но она все равно подходит. - Джинни, - его имя звучит так ласково, так любовно, что Хенджину позорно всхлипнуть хочется. Парой лет назад он бы с удовольствием поверил в ласку, заключенную в оковы ее голоса, принял бы за чистую монету, но явно не сейчас, когда его нос улавливает запах яда, что источают ее красные губы. С тех пор, как отец обезглавил их семью, запах алкоголя с ее кожи не способен перебить ни один из ее многочисленных парфюмов. Раньше она пахла цветами - ирисами, ее любимыми, теперь же аромат ее распятой души - сгнившие плоды виноградника, - ты не выходишь из комнаты второй день, что-то случилось? Расскажи мне. Я люблю тебя. Язык у нее заплетается, но она упорно изображает обеспокоенность на своем лице, хоть слова про любовь она и выплевывает на автомате. Тщетно пытается заставить Хенджина поверить. От клейма ее поцелуя по всему его белому лицу растекается лава, в глаза затекает и выжигает их беспощадно, оказывается во рту и катится под язык, а Хенджин послушно сглатывает. - Все нормально. Я тебя тоже люблю, - ложь, наглая. Хенджин никогда не любил и понятия не имеет, как это делать. Тем не менее ложь - именно то, что было нужно его матери сейчас. По ее щеке скатывается слеза и мама застенчиво прячет сыплющиеся лунные камни из глаз за пьяной улыбкой, поспешно отворачиваясь. - А это что..?, - в руки берет книгу, благодаря которой на бедре Хенджина образовался его личный сине-фиолетовый космос. Щелчок выключателя - и Хван на секунду слепнет, - Джинни, ну нельзя же так с книгой... Еще и новая. Подожди, это что, краска? Ты снова начал рисовать..? Мисс Хван вертит в руках "더 킹: 영원의 군주" какого-то соотечественника, имя которого Хенджин, разумеется, не помнит, и она действительно новая. Очевидная романтика: глядя на корешок книги, где ламинированное название поблескивает под лампой некрасивым шрифтом, Хенджину становится обидно. Солнцу бы понравилось, наверное. Теперь, в свете луны-лампы в самом центре звездного небосвода, он видит не до конца застывшую кляксу красного акрила на углу обложки, которую он сначала принял за кетчуп. Глаза автоматически, как по команде начинают судорожно рыскать по комнате, мозг прошибает воспоминание, пульс учащается, ноги перестают быть хрустальными и Хенджин отпрыгивает к рабочему столу, заваленному книгами...Портрет. Где её портрет? - Кто это? Героиня из книжки? Он сам не заметил, как срочно обернулся и вцепился яростным, железным взглядом в помятый лист бумаги. Нет. Её нельзя видеть другим. Запрещено. - Отдай, сейчас же, - вся лживая любовь, в которой он терпеливо купал сознание матери растворяется в яростном, утробном рыке, который он издает, пока самостоятельно вырывает лист с лицом Солнца в красном шарфе из подрагивающих пальцев, слепленных из кусочков тысячи винных пробок. Спустя недели они не обсуждают этот случай, почти даже не говорят, потому что Хенджин заперся наедине с разбитым телескопом, начатым романом и лицом Солнца на листке даже не закрыв дверь в свою комнату. В его личном мире, в такой же темной, скрытой от чужих глаз плотными шторами обители, где когда-то давно томился солнечный свет, пока не сквасился и не потух, он выстраивал ледяные замки. Маме, как иногда казалось Хенджину, просто было холодно находиться с ним рядом, и энергетика, которая окружала его королевство, разрывало ее и без того разбитое сердце. Она просто сохраняла последние крупинки живой себя, и Хенджин не мог ее винить за это. Ему самому же сохранять было нечего. Нечего, кроме наспех созданного портрета, разумеется. Мягкая удавка на шее затянулась незаметно, (примерно в тот момент, когда Хенджин, давным давно прочитав "더 킹: 영원의 군주" и начав следующий роман, начал видеть в каждой главной героине свое Солнце) и когда шелк ее присутствия начал ощущаться кожей, Хенджин неожиданно для себя почувствовал сладость на корне языка. Сладость такая, будто бы он съел несколько цветков молодой сирени, чьи ветви пробили легкие, потому и дышится ему теперь легче. В животе взрываются бенгальские огни - бабочки отмечают праздник жизни - а Хенджин разрывается между льдом и пламенем. Сколько бы он не пытался скрыться в монументальных залах своих дворцов, каждый раз стены их таяли под теплом вездесущих, с ума сводящих мыслей о Солнце. От затянувшейся спячки в нем проснулась тяга, на день своего перерождения подарившая потерявшемуся мальчику Хван Хенджину интерес в золотой коробочке. На кратчайшее мгновение из обувной коробки, что служила хлипким гробиком, проросшим меловыми цветами, послышался стук его сердца. В тот же момент Хенджину стало страшно. Страшно, что это первый и последний раз, когда Хенджин замечает, что сердце у него, вообще-то, есть.