у этой истории нет названия

Окончательно Хван Хенджин сдается 3 января, когда теряется в лабиринте калейдоскопа своих страхов и сомнений. Он залез в свой опустевший шкаф и сидел на его дне, спрятав подбородок меж согнутых коленей, дрожал от холода и перекрывших доступ к кислороду слез. Синие свитера различного кроя и материала, с надписями или без них, но обязательно синие, осуждающе смотрели на его слезы свысока. Хенджин зарывается в мягкий пух пары из них затылком и снова задушено всхлипывает - как бы он ни пытался спрятаться, у него не получается. Веснушчатый лик Солнца в его мыслях видит его темную макушку сквозь морские преграды и неумолимо надвигается прямо на него, заглядывает в стеклянные глаза и улыбается. Не так, как свитера, которые давят своими складками ухмылки полные презрения, а по-доброму, ласково, отчего Хенджину лишь паршивее. Слезы продолжают течь по щекам. Солнце ни на миг не покидало его мысли, преследовало его по пятам и, кажется, поглощало. Будто бы оно и не солнце вовсе, а квазар, что тоже ярок, тоже дарит свет, но губителен на самом деле - ближе подойди, и затянет в черную дыру, которая этот свет питает, затянет, расплющит, разорвет и превратит в свой собственный новый орган, своей частью сделает. Хенджин вжимает в колени подбородок сильнее, ведь случайно представил, каково это - стать с Солнцем единым целым, на что бабочки в его животе вооружились заточками. Вырваться наружу пытаются - режут, режут, режут - кричат истошно так, что Хенджин каждое слово, каждую буковку слышит: "Найди, найди её, найди Солнце!" Он всхлипывает в последний раз, когда хватается дрожащей рукой за полку с брюками и встает. Макушка упирается завитком волос прямо в крышу шкафа и его все еще трясет. Как бы сильно он не хотел мыслить здраво, как бы сильно он не хотел найти ответ на свой главный вопрос - "почему?" - причина, благодаря которой неизвестная девушка заставила его так болезненно чувствовать так и остается для него неизвестной. Похоже, в поликлинике тогда его, родное сердце все таки заменили. Может это сделала та педиатр, что осматривала его и, проводя по его груди головкой фонендоскопа, подселила к нему паразита. А может он сам его обронил, когда выбегал из ее кабинета. А может...слишком много "а может". Причина всего того, что с ним происходит, Хенджину все еще неизвестна, и как кричат бабочки, единственный способ узнать, что же ему делать - это войти в геенну огненную. Хван открывает дверцу шкафа и вышагивает из него, чтобы удобно схватить первый попавшийся синий свитер и брюки. Утирает красный нос и опухшие глаза, натягивает плюш морской вещи на голые плечи и пару секунд мучается с пуговицей на брюках - руки дрожат. В уши, по древней привычке, вставляет несколько разноцветных гвоздей, а потом хватает свой завтрак на сегодня с разорванного романа на рабочем столе (вчера он служил палитрой). Пластинки мятной жвачки стучат о зубы, холодят язык и на время будто тушат пожар внутри Хенджина. Лишь на время. Маму он застает на кухне, она смотрела какое-то кулинарное шоу и допивала бутылку пива. Когда-то в холодильнике можно было встретить сладкие питьевые йогурты - специально для Хенджина купленные. Он до сих пор особенно сильно любит клубничные, с кусочками ягод, слегка перебивающих ядерный вкус сахара. Найти их сейчас на дверцах холодильника среди десятков бутылок мамы и, иногда, банок 바카스 Хенджина, невозможно. Они пропали. Исчезли, как однажды исчез и Кками. Кажется, что все любимое покидает его, стоит Хвану только окрестить что-либо тем самым любимым. Он пробегает мимо кухни, разжевывая жвачку. - Куда ты? - ее растрепанная, хмельная макушка показалась в дверном проеме. Ладонью она несмело царапает дверной косяк, а щекой жмется к пальцам, смотря на Хенджина вяло. Выжидает, сама не знает чего. Хенджин пихает жвачку по детской привычке за верхнюю губу и жмет к десне, чтобы отпечаталась. Во рту холодно и колет, и именно поэтому в ответ маме он молчит. Смотрит так же выжидающе на нее, в гляделки играет, надеясь, что она сдастся первой в этом бессмысленном поединке, поднимет очередной белый флаг и скроется. Но она смотрит дальше, и нервы Хенджина сдают быстрее. - Гулять. - Гулять? С кем? - Один. Мать сжимает губы в нитку и ее взгляд пропитывается скорбным мировым сожалением. Хенджин жмурит глаза, снова перегоняя жвачку на язык и разжевывая ее чуть яростней. Глаза чешутся. - Ты плакал? - Нет. Только после этого она испаряется в тусклом мерцании телевизора. Путь лежит в пекло. На улице Хенджин долго, потерянно таращился в хмурной небосвод. Старик с облачной бородой оглядывал его сверху придирчиво, шептал проклятия на языке ветра и трепал гигантской лапой скомканные на затылке волосы в подобии хвоста. Хенджин в ответ отвернулся, сосредоточился на животе и услышал лязг металла - бабочки устроили поножовщину. Внешний мир, за пределами его комнаты, вернул рассудку Хенджина контроль над его мозгом и теперь, растягивая потерявшую вкус жвачку между зубов, забирается в голову вопрос: А где это пекло? Вслед за ним еще вопрос, не менее важный: Будет ли вообще в пекле Солнце? Хенджин раздасованно пинает камень, вживленный в ледяную корку гигантской лужи под его ботинком, а потом прыгает сверху на гладь, разбивая. Холодная вода питает носки, затекает через трещины в подошвах, но ему все равно и он, сплюнув жвачку, снова поднимает взгляд к небосводу. Облачный бородач молчит. Партизан. Ноги Хенджина сами начинают вести его невесть куда, теперь, как ему кажется, на улице он пребывает бесцельно. Так он проходит вдоль улицы: хватает горсти снега с машин, студит ладони нещадно, раздраженно шуршит фольгой жвачки в кармане и постоянно кидает взгляды на небо. Хенджин задирает голову и сверлит облака пустыми глазами, хода не сбавляет, и все думает, думает, думает. Мысли смешиваются с небом в творожную массу. Идет так, по пломбирным тропинкам, до тех пор, пока не цепляется плечом за фонарный столб, и, поскользнувшись, не летит на белоснежный асфальт. Недавно шел снегопад. Лужа, в которую он только что упал, под весом Хенджина жалобно кряхтит и крошится. Как иронично. В его распахнутой куртке - вода, меж пальцев грязь, а глаза полны синевы. Дед над ним издевается, хохочет раскатами грома и обещает вскоре начать рыдать со смеху. Хенджин жмурится. Хвост на его затылке давным давно превратился в спутанный ледяной комок, а это чревато новой болезнью, так что Хван, с уставшим рыком выплюнув ком своего недовольства, лениво поднимается на ноги. Сердце пропускает удар. Местность знакомая. Поликлиника, та самая, в которой Хенджин встретил Солнце неделями ранее, глядит на него сверху вниз хитро, а раскаты хохота бородача становятся еще громче. Хван расцветает - над ним сжалились, дали подсказку. Спустя минуты он уже дышит хлоркой, царапает заусенцы на пальцах и парит где-то в открытом космосе. Женщина-регистратор рыщет в рабочем компьютере и кричит так громко, будто ее прямо сейчас, незаметно для Хенджина и глуповатого мужчины перед ним, режут под фанерой стойки. Хенджину ее даже жалко. Пока бедная женщина усиленно пытается донести до безмозглого мужика перед ним очевиднейшие вопросы, Хван репетирует в голове свои собственные: добрый день, у вас должны были остаться записи о посетителях за шестнадцатое декабря. Меня интересует девушка, пришла в районе двух...или трех? Трех часов. Была записана в пятый кабинет. Или шестой... Нос жжет. Легкие беспощадно разрыхляются. Сквозь них трава июльская прорастает. - Очередь не задерживайте, молодой человек. Вы по какому поводу? Хенджин оборачивается - за ним лишь пустующий коридор. Тем не менее, колкость, сидящую на языке, он с трудом проглатывает, лишь едко промолчав ей в ответ. Выдыхает и мысленно вырывает сорняки из раздраженной гортани. - У вас...остались записи о посетителях за шестнадцатое декабря? - Хенджин прикусывает губу и съедает ядовитый взгляд женщины. Лишь бы с датой не ошибся. - Шестнадцатое...вам зачем? - Вы можете просто сказать, пожалуйста? Если вы помните, шестнадцатого на прием приходила девушка, волосы длинные, светлые, веснушки, в шарфе красном была. Регистратор смотрит на него, как на идиота. Вся и без того шаткая уверенность в руках Хенджина тает на глазах, и он нервно теребит подол своего свитера, изо всех сил стараясь не быть слишком очевидным. Где-то глубоко внутри крошатся окончательно колонны его жизненных принципов. Да и плевать, на самом деле. - Юноша, вы в своем уме? Вы хоть можете представить, сколько таких девушек я на дню вижу? Извините, я ничем не могу вам помочь. В тот момент у Хенджина из под ног исчезла земля и он закатил глаза. Разумеется, кто бы сомневался. - Нет, вы можете, - отрезает твердо и цепляет внимательными глазами ее противно-огромный красный нос, пока вспоминает, - Она...она была записана на прием в пятый кабинет, - точнее просто сидела на скамье рядом с ним, - Пришла около четырех часов, - детали событий того дня ускользают от Хенджина сатиновым шлейфом, но он все равно вгрызается в него зубами, разрывая и оставляя во рту гигантские куски. Добиваться чего-то так упорно для него в новинку, однако по странному приятно. Женщина цокает. Подползает к компьютеру на стойке и начинает крутить вяло колесо мыши, изредка щелкая ее по пластиковой мордочке. Время тянется медовой нитью, и наблюдающий за ее растяжением Хенджин нетерпеливо кусает губы. Неужели так сложно просто ввести дату в поисковик и посмотреть? Что там можно искать так долго? - Шестнадцатого была только одна посетительница и она приходила утром, молодой человек, - бросает взгляд на Хвана, закатывает глаза и отвечает на немой вопрос, - в восемь утра. Я не знаю, о какой девушке вы говорите. - А в шестом? Соседнем кабинете? - Там на четыре часа записан Ли Феликс, парень. Никаких девушек нет. Ничем не могу помочь. - Нет, подождите, я хочу знать. Это очень важно, пожалуйста, посмотрите на пятнадцатое, я мог ошибиться с датой. Или на семнадцатое, я... - Молодой человек, я ничем не могу вам помочь. Всего доброго. Домой Хенджин возвращается ни с чем, весь мокрый и замерзший. Вся вылазка оказалась бессмысленной, только идиотом показался. Переставать верить в то, что Солнце - реально существующий человек, а не плод его мутного, еще не отошедшего от болезни воображения, Хенджин не собирается. Если бы регистратор посмотрела журнал записей на пятнадцатое число, если бы проверила... Хенджин всхлипывает, рыщет по карману в поисках жвачки и не находит - выронил. Он даже не удосуживается добежать до своей комнаты, лишь входную дверь громко захлопывает, бьется о нее комом черного льда вместо волос на затылке и стекает по ней вниз. Хенджин обхватывает колени дрожащими руками, и зеленый ошейник сживший его тонкое запястье поблескивает на белом свету старой лампы. Кусочек Кками будто тоже плачет, но бездушные вещи плакать не могут. Поэтому Хенджин сквозь слезы улыбается. Таким его находит мама. - Что случилось? Хенджин молчит, прячет лицо в колени и жмурит глаза. В его голове ураган, а бабочки в животе, как кажется, лишились крыльев. Лежат теперь на дне желудка, растворяются в кислотном соку, отравляют слабый организм изнутри. Резко и тело в миг потяжелело, превращается в фарфор. Мать его разбивает, стоит ей тихой подступью подойти и уложить теплую ладонь на макушке сына. В итоге Хенджин поднимает на нее стеклянный взгляд, изо всех сил изображая былую отстраненность. Мама тут же отдергивает руку, будто бы пугается, и внезапно выуживает из кармана домашнего халата пару смятых купюр. Хенджин расправляет их между закоченевших пальцев - 15 тысяч вон, хватит не на многое. - Дома закончился хлеб, дойди, пожалуйста, до Lotte. Тут открылся недавно, через пару улиц...Там и книжный магазинчик есть! Возьми себе что-нибудь. - Спасибо. - Я бы попросила раньше, чтобы ты не выходил снова, но ты так быстро убежал. И телефон забыл, как всегда! Я же просила, Джинни, я... - Я понял, мам, я схожу, - так он поднимается, утирает засохшие дорожки слез, пихает в карман куртки купюры. Собирается уже выйти, но мама хватает его за плечо. Как грубо, и совершенно ей несвойственно. Хенджин даже выдыхает рвано. Она просто стягивает с его головы резинку, распутывает комок ледяных волос и аккуратно их расчесывает, прежде чем они обретают более или менее приемлемый вид. Трупы грязевых мошек на куртке сзади она быстро стряхивает, а Хенджин даже предположить не может, как на это все ему реагировать. От мамы пахнет вином - только благодаря этому он расслабляется. Мама просто пьяна. - Вот, теперь хоть больше на человека похож. Удивительно, что она еще видит в Хенджине человека. Впрочем, скорее всего Мисс Хван просто хочет видеть в Хенджине человека. Его мама никогда не была глупой женщиной, нет, она всего лишь слишком сильно любила самообман. Хенджин тоскливо улыбается. Ее чувства подобны грозе, пока разум окутан цепями страха. В продуктовом Хенджин скучающе петлял между рядов с конфетами и булочками, хлеб схватил первый на глаза попавшийся, по обертке смутно знакомый. Отстоял очередь, расплатился за него, и был весь этот путь, будто в бреду. Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не чувствовал, лишь сжимал в руках пакет с хлебом, когда вдруг заметил себя стоящим напротив стенда с зарубежной классикой. Оказывается, он уже успел дойти до книжного магазинчика, смехотворно крохотного, в два раза, кажется, мельче комнаты Хенджина, зато вполне уютного: такое ощущение создавали пыльный ковер посреди зала, явно притащенный кем-то из сотрудников, и лампы. Очень, очень много ламп. От обилия света грозно урчит в животе. В руках так правильно лежит "Лавка Древностей" Диккенса, что Хенджин думает - ее и купит. К кассе, правда, почему-то не идет, только дышит запахом бумаги и сверлит взглядом дыру в обложке. Красивой, к слову, с картинкой девушки на ней, так сильно похожей на... - Извините, - Хенджина аккуратно дергают за подол куртки, обращая на себя внимание. Тембр незнакомца, что сейчас нарушил поток мысли Хвана, заставляет его вздрогнуть, Диккенс чуть ли не вырывается из его рук диким зверем, угрожая свалиться на тщательно вымытый кафель, - вы мне не поможете? Я не могу достать книгу, ха-ха. Неизвестный показывает указательным пальцем на "Шоколад" Джоанн Харрис, что прячется в единственном экземпляре на самой верхней полке среди сочинений неизвестных Хенджину французских авторов. Ладони у (как Хенджин понял по голосу - парня) совсем уж микроскопические, на вид мягкие и приятные. Пальцы скованы обилием разноцветных колец, среди них видно массивное полимерное кольцо в виде румяной жабки на указательном пальце, наверняка самодельное, ведь выглядит массивно, по-любовному нелепо. На нем же красуется розовый пластырь, старательно изрисованный ручкой в синие солнышки и котики. Хван закатывает глаза. За книгой, тем не менее, тянется, цепляет ее отросшими ногтями, заранее делает скептичное лицо, выгибает бровь и поворачивается к парню рядом, чтобы в следующий миг потерять дар речи. Голосовые связки слиплись от сшившей их дегтевой нити - не дают проронить ни звука. - Спасибо! - Солнце, в том ирисковом пуховике и с красным шарфом на шее, улыбается ему тепло, морщит веснушчатый нос, что наверняка щекочут светлые пряди, и вырывает из окаменевших пальцев Хенджина роман.