Прежде и теперь

Прежде я никогда не думала о Филеасе Фогге много. Он относился к тем людям, которые присутствовали в моей жизни с детства — этакая константа, нечто привычное и в силу этого уже не привлекающее внимания, как неизменная яичница с беконом по утрам или постукивание печатной машинки в кабинете отца. Я видела его редко, слышала о нём часто, и в голове стояла галочка: «старина Фогги — славный малый». Такой рекомендации от отца вполне хватало, чтобы относиться к Фоггу благожелательно, но ничем другим этот джентльмен не выделялся. Я давно выросла, а он так и остался неприметным гостем, дарившим мне леденцы по праздникам и едва ли заметившим, что дочь Бернарда Фортескью уже вышла из возраста, когда сладости составляют смысл бытия. Впрочем, справедливости ради стоило признать: я до сих пор очень любила леденцы. В остальном — мне не удалось бы припомнить чего-либо по-настоящему интересного о Фогге. Его размеренный образ жизни навевал скуку, тогда как я стремилась к невероятным открытиям и новым свершениям. Неудивительно, что Филеас Фогг никогда не занимал сколь-нибудь значительного места в моих мыслях. Однако это было до того, как началось наше кругосветное путешествие. Узнав, что Фогг вознамерился объехать Землю всего за восемьдесят дней — причём именно моя статья сподвигла его на это! — я попросту не смогла остаться в стороне. Всё моё существо захватило предвкушение неслыханной авантюры, в которую я ринулась очертя голову. Правда, даже тогда я думала лишь о том, какие захватывающие приключения нас ждут, и о славе, которая обрушится на нас по возвращению. Представляла десятки уникальных статей, которые проложат мне путь в большую журналистику, и миллион впечатлений, которых не переживал ещё ни один житель планеты. Фогг интересовал меня исключительно как инициатор затеи и глава нашей крошечной команды, состоявшей из трёх человек. Впервые я задумалась о самом Фогге чуть больше обычного, когда третий участник экспедиции, камердинер Жан Паспарту, высказался о хозяине как о человеке бесхребетном и лишённым всяких качеств, необходимых для того, чтобы мы преуспели. Это случилось, когда мы угодили в серьёзную передрягу во Франции, едва не стоившую нам жизней. Паспарту не сомневался, что после этого происшествия Фогг откажется от своей идеи и поспешит взять обратный билет, а я вдруг осознала, что даже не пыталась оценить, насколько серьёзно он настроен победить — и по плечу ли ему вообще такая задача. Я так загорелась самой идеей путешествия, что упустила из виду главное. Да, папа всегда отзывался о «старине Фогги» как о надёжном и начитанном человеке, но разве этого достаточно, чтобы обогнуть планету? Совсем скоро Фогг подбросил мне ещё больше пищи для размышлений. Он устроил незабываемый полёт на воздушном шаре, перенёсшем нас в Италию, а затем организовал переправу поезда через полуразрушенный мост. Сказать, что я была поражена — ничего не сказать. Фогг оказался не просто находчивым, он обладал незаурядным умом и незаурядной смелостью, хотя проявлялось это лишь в критических ситуациях. Если от него не требовалось ничего из ряда вон выходящего, он возвращался в свой панцирь, подобно улитке, и не желал выбираться наружу. Но теперь я знала, на что способен этот джентльмен, а посему намеревалась растормошить его и выяснить, что он на самом деле из себя представляет. Отправной точкой моего расследования стала загадочная открытка с вокзальными часами, которую Фогг повсюду носил с собой. Он выронил её в суматохе, когда мы мчали на поезде в Бриндизи, а я заметила и подняла. Следовало сразу же вернуть её владельцу, но взгляд упал на обратную сторону, где было написано лишь одно слово: «трус». Разумеется, я не могла спросить у Фогга напрямую, что это значит, однако твёрдо настроилась докопаться до истины. Всю дорогу до Адена я пыталась ненавязчиво разговорить Фогга — в конце концов, я отправилась в путешествие как журналистка и хотела подготовить полноценные, насыщенные статьи, — но «старина Фогги» оказался невыносимо скрытным респондентом. К моменту, когда нам пришлось сделать остановку в Ходейде, я ни на йоту не приблизилась к разгадке. Из-за этого Фогг начал занимать меня едва ли не больше, чем невиданные доселе города и страны. Разумеется, Ходейда впечатляла: охристые и песчаные тона в архитектуре, причудливые традиционные костюмы, непривычные звуки и запахи, нестерпимая сухая жара. В этом городе всё настолько отличалось от знакомых мне пейзажей, что за пару минут набралось бы наблюдений на целую заметку. Однако по иронии судьбы взгляд теперь то и дело обращался к Фоггу, который смотрелся здесь совершенно инородно. Сейчас он сидел у стены постоялого двора, где мы нашли себе временное пристанище, и задумчиво крутил в пальцах ту самую открытку. Как всегда, одетый с иголочки, ни пылинки на брюках и сюртуке — может, заслуга Паспарту, несмотря на дерзкий нрав оказавшегося хорошим камердинером, но, скорее, удивительная способность самого Фогга. Я подошла ближе, выудив из сумки свой блокнот, и негромко кашлянула. Увы, привлечь внимание таким нехитрым образом не удалось. — Мистер Фогг… Он казался полностью погружённым в свои мысли, и я не знала, с чего начать, чтобы вовлечь его в беседу. — Мисс Фикс, — рассеянно откликнулся Фогг. В путешествие я отправилась под фамилией матери, чтобы никто не заподозрил, что мне покровительствует отец, возглавляющий The Daily Telegraph, — и Фогг неизменно учитывал это пожелание. — Чем могу быть полезен? — Я хотела спросить… об этой открытке, — выпалила я, так и не сочинив никакого предлога. В конце концов, предыдущие попытки зайти издалека не увенчались успехом — кто знает, может, сработает прямой вопрос? Фогг слегка нахмурился и сосредоточил взгляд на мне. — Откуда она и чем она для вас важна? — я присела рядом. — Когда вы поняли, что чуть её не потеряли, то… — Как я уже говорил, я крайне признателен вам за то, что вы её вернули, — отрывисто ответил Фогг, и я почувствовала нервозность в его тоне. — Но не намерен обсуждать с вами этот инцидент. — Именно в тот момент я и заметила ваше особое отношение к открытке, — всё же продолжила я, умолчав о том, что заметила также и надпись «трус». — Если с ней связана некая история, это может стать ценным материалом для статьи. — Позвольте совет, мисс Фикс. Не суйте нос не в своё дело. Подавив возмущение, я с нажимом сказала: — Как журналист, я должна быть любопытной и наблюдательной. — Вы навязчивы и бесцеремонны, а это уже совсем другое дело, — заявил Фогг и добавил ворчливо: — За эти качества никто и не любит журналистов. Такого резкого, даже грубого отпора я от него не ожидала. Раньше Фогг предпочитал отмалчиваться или уходить от ответа. Неужели моё общество настолько его раздражало? Вероятно, он прав, и я перестаралась, была слишком настойчива… Но неожиданная отповедь всё же уязвила. Я поджала губы и отодвинулась. Несколько мгновений мы провели в молчании, пока я, скосив глаза, не увидела, как Фогг прячет открытку в нагрудный карман и бросает взгляд исподлобья в мою сторону. — Приношу свои извинения, — пробормотала я. Судя по всему, он понял, что задел меня. Черты его лица смягчились, когда он заговорил: — Как и я вам. Мисс Фикс, вы дочь моего давнего друга, я знаю вас с малых лет и, полагаю, недооценил тот факт, что вы уже… Кашлянув, Фогг поправил шейный платок. — Я не должен был вас отчитывать таким образом. Его очевидное смущение показалось мне даже трогательным, и обида тут же улетучилась. Заверив Фогга, что всё в порядке, я решила возобновить разговор и с энтузиазмом подалась вперёд, но не рассчитала: расстояние между нами сократилось слишком быстро, я едва не ткнулась носом в его щёку, и Фогг отшатнулся, будто в него плеснули кипятком. — Ох, простите, — выдавила я, сконфузившись из-за своего порыва, приведшего к неловкости. В свою очередь, Фогг, видимо, счёл чрезмерной собственную реакцию, потому что, сделав явное усилие над собой, придвинулся обратно. — И вы простите, — эхом откликнулся он. В других обстоятельствах меня бы позабавило то, что мы уже второй раз подряд обмениваемся извинениями. Но не теперь, когда лицо Филеаса Фогга замерло настолько близко от моего, что я впервые заметила крохотные веснушки на его бледной, почти не поддавшейся местному солнцу коже. Его карие глаза показались мне огромными и бездонными — я смотрела в них, как зачарованная, и не могла вымолвить ни слова. Фогг тоже молчал, и между нами вновь воцарилась напряжённая тишина. — Кхм… О чём вы хотели спросить? — Фогг прервал её первым, снова отстраняясь, но уже неторопливо и непринуждённо, так, чтобы это выглядело естественным и не поставило никого из нас в неловкое положение. «О том, кто назвал вас трусом», — чуть было не сорвалось с языка, но отчего-то вся моя решимость испарилась. Я внезапно ощутила, что что-то необратимо меняется прямо сейчас, в этот момент, пока мы сидим на скамье в далёком чужом городе, застыв в неизвестности перед рывком вперёд, и подобно слепым котятам не можем нащупать путь. — Ни о чём, мистер Фогг. Точнее… Я не теряю надежды выудить из вас что-нибудь интересное для статьи, но вижу, что вы сейчас не в настроении. Он снова одарил меня пристальным глубоким взглядом и чуть заметно приподнял брови, словно благодарил за деликатность — проявленную едва ли в первый раз, с запоздалым стыдом подумалось мне. Да, ждать, пока подходящее настроение снизойдёт на Фогга, можно было и восемьдесят дней, и целую бесконечность, но я дала себе слово больше не давить на него. Возможно, всё произойдёт само собой, и Фогг постепенно доверится мне. Из нашего путешествия каждый должен был вынести уроки, в этом я не сомневалась — и вполне могло случиться, что мой заключался в постижении искусства терпения. — А вы сами, мисс Фикс? — вдруг спросил Фогг, слабо улыбнувшись. — Выпытываете истину у других, но что насчёт вас? Что привело вас сюда, кроме желания заявить о себе и стать свидетельницей сенсации? Я недоумённо потёрла кончик носа. Окружающие крайне редко интересовались моими мотивами да и вообще мной, честно говоря, поэтому даже такой простой вопрос сбил с толку. К тому же, Фогг уже назвал мою главную цель, о чём ещё он хотел услышать? — Я не обдумывала это в подробностях… — протянула я и замолкла. — Почему бы не обдумать на досуге? — предложил он и поднялся. — А я тем временем проверю, удалось ли Паспарту раздобыть для нас более сносное жилище. И Фогг неспешно зашагал по узкой улочке, растворяясь в жарком мареве, а мне оставалось лишь провожать его взглядом. В груди отчего-то странно щемило.