Глава 1. СЪЕМКИ
24 января 2023 г., 12:58
Этот съемочный день для Ван Ибо выдался препаршивым. Нет, ничего особенного не произошло, но настроение было на нуле несмотря на то, что он всё так же громко смеялся и при каждой удобной возможности дразнил и даже откровенно провоцировал несносного Чжань-гэ. Тот же, совершенно не заботясь о том, какое общее впечатление производит на окружающих своей ослепительно яркой улыбкой и нисколечко не обижаясь на Ибо за его подтрунивания и часто весьма откровенное поведение, продолжал отравлять ему жизнь шутливым кокетством, притворными жалобами и вообще всем своим неугомонным существом. Регулярно, пусть и ненамеренно, отвлекал своего диди от рабочего процесса, периодически вгоняя то в краску, то заставляя покрываться ледяным потом и даже, что самое обидное, не подозревал об этом.
Вот и сегодня всё шло как обычно — наперекосяк, заставляя Ван Ибо то млеть под чарующим взглядом вечно смеющихся, красивых глаз, то злиться из-за невозможности прекратить сладкую пытку понятной только им двоим игры «ты лучший, а ты ещё лучше», сопровождающейся намеками, полунамеками и просто невысказанным настолько, что они сами иногда забывали о том, что говорят, а что думают. Забывали и забывались. Провоцируя друг друга и ежедневно гарантируя окружающим и коллегам по съемочной площадке впечатляющие «эмоциональные горки» и великолепный спектакль а-ля «я убегал, ты догонял, но я не очень-то и старался от тебя скрыться».
Вечерние съемки эпизода с пьяным Лань Чжанем, одаривающим Вэй Усяня жирными петухами, и последующие за ним сцены в таверне, когда они встречают в своей комнате человека в маске, оказались не исключением. Нет, разыгрывать пьяного и совершенно поехавшего крышей «второго нефрита ордена Гусу Лань» было даже забавно. Удалось и подурачиться, и поприкалываться вволю, а ещё насладиться жаркими взглядами Вэй Усяня в несравненно-искреннем исполнении Сяо Чжаня.
Искреннем настолько, что Ибо периодически вообще забывал о том, что они на площадке перед камерами и, что их снимают. Например в сцене, следующей сразу после сражения Лань Чжаня на мечах с человеком в маске, когда по сценарию Вэй Усянь пытается успокоить своего напарника и заставить его опустить Бичень, Ван Ибо в образе Лань Ванцзи смотрел на Сяо Чжаня в образе Вэй Ина так проникновенно, что сам не понял сколько в этом взгляде было от требований режиссёра, а сколько от его собственных чувств. В этот миг всё смешалось и сплелось воедино так крепко, что чуть было не толкнуло его на ошибку.
«Ошибку ли? Ты уверен, что твоё желание возникло по ошибке?» — задаёт он сам себе крамольные, но вполне резонные вопросы.
Тогда из дубля в дубль заглядывая с тоской в беспокойные глаза гэгэ и медленно наклоняясь к нему, Ван Ибо, поддавшись неоднократному чувственному порыву, готов был поцеловать этот вечно призывно улыбающийся рот, совершенно не заботясь ни о камерах, ни о десятке потенциальных свидетелей его возможного падения. А учитывая ещё и немалое количество дублей, от которых это, многократно повторённое движение навстречу красивому лицу его привлекательного и соблазнительно-игривого партнёра по дораме, стало вполне обыденным и привычным — удержаться от поцелуя было очень и очень сложно.
Ибо выдохнул с облегчением только тогда, когда наконец-то услышал долгожданное «Стоп, снято. Переходим к следующей сцене» и удовлетворенно плюхнулся в стиле «я напился и мне всё похуй» на тонкую подушку у низкого резного столика. Сидел изящно в позе пьяного мыслителя, уставившись в одну точку и подставляя камере свою «рабочую» левую сторону. А внутренне лихорадочно пытался унять разбушевавшиеся гормоны до того, как их безумный всплеск в результате слишком откровенного, но весьма короткого и жаркого взгляда типа «пьяный Лань Чжань пожирает глазами хрупкого молодого господина Вэя», не стал проблемой и не доставил ему некоторых физиологических неудобств, оттягивая внимание от сценария и непроизвольно перенаправляя его к напряженному органу, бодро восставшему под несколькими слоями шёлка красивого белоснежного ханьфу праведного даоса, которое должно бы олицетворять чистоту и непорочность помыслов. А помыслы Ван Ибо на протяжении доброго десятка дублей, во время которых он боковым зрением следил за порхающим вокруг него и притворно сокрушающемся Сяо Чжанем, исполняющим роль Вэй Усяня, наслаждающегося пьяной открытостью вечно сдержанного и замкнутого второго господина Ланя, были очень далеки от непорочности…
Съемки следующей сцены, в которой Вэй Ин затеял игру в «вопрос-ответ» с подвыпившим, а потому весьма откровенным Лань Чжанем, после всех вызовов его выдержке, которые Ибо пережил за последние два часа, стали воистину жестоким испытанием для него. Блуждать рассеяно взглядом, старательно пытаясь сфокусироваться полуприкрытыми, пьяными глазами на лице партнёра, и при этом натужно и слегка придурковато дуть губы, скрывая изо всех сил свои истинные чувства под маской напившегося и потерявшего привычный контроль над словами, а потому смахивающего на влюбленного дурачка Лань Ванцзи, — было и тяжело, и легко одновременно.
Легко потому, что интерес к партнёру по съемкам был вовсе не наигранным, а вполне реальным, в чём Ван Ибо давно сам себе признался и, что совершенно точно осознавал. При этом довольно прозрачно камуфлируя свои истинные чувства и намерения за ежедневными подколами и розыгрышами, весьма откровенными шутками и пользуясь такой волшебной штукой, как фансервис напропалую, позволяя себе под это дело разные приятные вольности в отношении Сяо Чжаня.
А тяжело потому, что любовный интерес и искренние чувства не игрушка, которую можно спрятать в сундук до лучших времён, когда ею можно будет позабавляться. Они, эти романтические чувства, требуют выхода. Им тесно в запертом пространстве отдалённого уголка человеческой души и они рвутся наружу, проскальзывая ярким лучиком в глазах, смотрящих в другие — любимые глаза, сквозят в голосе, когда обращаешься к объекту своих скрытых желаний, пронзают яркой вспышкой удовольствия, когда случайно касаешься того, кто намертво засел у тебя в мыслях и сердце. Чувства не хотят секретности, не хотят быть изгнанными на периферию, а наоборот всячески рвутся окружить собой объект твоей страсти, наполнить его такой же, как твоя, любовью, чтобы сделать её взаимной, а пару счастливой.
Поэтому Ван Ибо сдерживался как мог, выдавая на радость режиссёру своё самое умильно-дурашливое выражение красивого и по-детски невинно-наивного лица. Отвечал односложно, пряча в глазах пьяную улыбку, и складывал свои красивые пухлые губы в трубочку, подставляя их под взгляды Вэй Усяня, то есть Сяо Чжаня. Он втайне надеялся, что у того в голове те же мысли и те же образы, которые самому Ибо уже проели мозг и добавили мозолей на ладони, когда он просыпался под утро со зверским стояком в трусах и дырой в сердце после того, как во сне целовал, обнимал и ласкал этого невозможного, невозможно красивого и очаровательного человека. Его дорамного партнёра, ставшего близким другом — его ненаглядного Чжань-гэ.
Один дубль сменялся другим, а их короткий и вроде бы не особо значимый диалог повторялся снова и снова. Камеры снимали эту сцену с разных ракурсов, чтобы дать в будущем, уже при непосредственном монтаже сериала, возможность режиссёру выбрать тот, который окажется более удачным, более подходящим или лучше вписывающимся в общую задумку, а может просто больше понравится.
Вэй Ин голосом Сяо Чжаня весело смеялся. Чжаневскими же, невыносимо привлекательными, глазами смотрел кокетливо и задорно. Растягивал и округлял красиво очерченные губы гэгэ, произнося ими по-детски глуповатые вопросы, прописанные в сценарии, и всем своим видом дико провоцировал… Провоцировал, вытягивая из Ибо все жилы, сминая его самообладание как листок тонкой бумаги и возбуждая его тело и воображение.
Но внешне Ван Ибо положено было оставаться пьяненьким дурачком Лань Чжанем, который признавался Вэй Усяню в том, что он нарушал правила родного клана и, что ему очень нравятся кролики. Ага. Ибо очень любит есть тушёную крольчатину — отличное блюдо для здорового питания. А ещё Ван Ибо очень любит Сяо Чжаня и вот прямо сейчас, не смотря на камеры и суматоху съемок, готов сожрать его всего с потрохами. Поэтому чем больше было дублей, тем сильнее разгорался аппетит определённого плана в теле Ибо и тем умильнее становилось выражение лица Лань Чжаня, смотрящего на смеющегося Вэй Ина.
На пятом или шестом дубле, который снимали уже со спины Вэй Усяня так, чтобы в кадре было только лицо Лань Ванцзи, после вопроса о кроликах, когда показалось, что режиссёр вроде бы наконец-то полностью удовлетворён сценой и все мыслимые ракурсы отсняты, Сяо Чжань вдруг хитро прищурив взгляд и растянув губы в ехидной улыбке произнес тихо фразу, которая выбила у Ибо пол из-под ног, даром что он сидел практически на нём. Тонкая подушка в качестве элегантного исторического поджопника не в счёт. Убедившись, что его нет в кадре, этот наглый гэгэ вдруг скорчил хитрющую рожицу и широко улыбаясь спросил у Ибо почти бесшумно, одними губами, но вполне чётко выговаривая слова, следующее:
— Лань Чжань, а я… Я тебе нравлюсь? — И заржал аки дикий конь на Великой равнине.
Ван Ибо от такой провокации сначала покраснел, потом побледнел, а потом… отдёрнутый решительно властным голосом режиссёра быстро собрался и приступил к следующей сцене, которая неожиданно стала для него наихудшим испытанием за сегодняшний день.
Вэй Ин крепко сжимал руку Лань Ванцзи, смотря тому прямо в глаза умоляющим и трогательно-грустным взглядом, пока произносил проникновенно душещипательное:
— Лань Чжань запомни, что ты здесь совершенно не причём. Это я мятежник. Это я пошёл по иному пути. Это всё только мой выбор. Ты понимаешь?
А Ван Ибо сидел расстроенный, с потерянным, грустным лицом и слегка надутыми губами, всем своим видом выражая раскаяние и смирение, в то время как по его руке, которую так страстно схватил и не выпускал на протяжении всего десятка дублей Сяо Чжань в образе очаровательного в своем скорбном прощении Вэй Усяня, растекалось расплавленным золотом острое наслаждение. Особую пикантность, скрытую от камер и внимательных глаз режиссёра, но от этого ещё более волнующую, проигрываемой сцене придавало то, что этот засранец, а вернее несравненный и непревзойдённый Сяо-лаоши, тихонько поглаживал большим пальцем своей узкой, аристократической руки широкую ладонь млеющего от восторга и острого наслаждения Ибо.
В таких условиях сохранять внешнее спокойствие и отыгрывать стеснительного и пьяного Лань Чжаня было весьма непросто, но Ван Ибо старался и справлялся с поставленными господином режиссёром задачами на ура. В душе молясь всем святым и отступникам, чтобы количество дублей было максимально, а тактильный контакт и это случайное или провокативное проявление невинной ласки длилось как можно дольше.
Вообще никогда не кончалось!
Но в этой жизни конец есть у всего, вот и съёмки трогательной сцены в таверне подошли к концу вместе с приятной мукой, которую доставляла шалящая рука его офигевшего сегодня — не понятно только с какого перепуга — партнёра.
***
Постаравшись, насколько это возможно, быстро снять грим, парик и переодевшись в повседневную одежду, вконец вымотанный внешне и перевозбуждённый внутри, Ван Ибо заспешил к своей машине в сопровождении ничего не понимающего и лопочущего какие-то не то извинения, не то оправдания менеджера. Рассеяно плюхнувшись на заднее сидение и даже не оглянувшись, и не побеспокоившись едет ли Сяо Чжань, и где он вообще, юноша резко бросил менеджеру короткое: — В гостиницу и побыстрее! Устал и вымотан, как собака… Дико хочу в кондиционированную тишину и в душ. А ещё пиццу… — Затем задумавшись ненадолго продолжил уже более бодрым голосом: — Лучше две. Одну нормальную и одну веганскую… И пива. Обязательно! Шесть… Нет, лучше восемь банок. Да, восемь. Budweiser светлый лагер. Хочу выпить и расслабиться… — Ван Ибо ты разве сам осилишь столько? Завтра ведь съёмки… — робко возмутился менеджер, но получил в ответ беспечное: — У меня съемки после обеда. Ты разве забыл? Успею отоспаться… — А с кем ты пить будешь?.. — спросил растеряно менеджер, но тут же осёкся, уловив в зеркале заднего вида нахмуренный и недовольный взгляд своего подопечного, и примирительно залопотал успокаивающе: — Хорошо-хорошо… Ты уже большой мальчик и можешь делать всё, что пожелаешь пока это не доставляет неприятностей. Ты же не доставишь нам неудобств и не добавишь мне седых волос, правда? — Правда-правда, хватит причитать. И ты ненамного меня старше… Откуда седые волосы? Аферист! — Последнее Ван Ибо произнёс уже откровенно смеясь. — Закинешь меня в отель и дуй за пиццей с пивом. У тебя есть минут сорок. Ок? И… Не обижайся за грубость, пожалуйста. — Сказал извиняющимся тоном, кривя губы в подобии приязненной улыбки, и откинулся на спинку заднего сидения, прикрывая устало веки. Ехать до гостиницы было ещё минут двадцать, так что можно и подремать или сделать вид, что дремлешь. Нехотя-лениво выйдя из машины на стоянке небольшой гостиницы, полностью выкупленной для съемочной группы и каста «Неукротимого», Ван Ибо ещё раз повторил менеджеру свою просьбу. А затем быстро поднялся в свой номер, больше нигде не задерживаясь и сгорая от сильного желания, как можно быстрее оказаться под жёсткими струями гостиничного душа. Войдя в кондиционированную прохладу и тишину не то, чтобы шикарных, но вполне прилично обставленных апартаментов, которые на эти несколько месяцев стали ему домом, он скинул кроссовки и прошлёпал босыми ногами в ванную, где быстро снял одежду и с наслаждением влез в душевую кабину. Долго стоял, подставив лицо льющейся воде, наслаждаясь тем, как тугие, прохладные струи смывают с его тела пот и пыль этого долгого, неуёмного и очень волнующего дня, отдаваясь полностью ощущению покоя и освобождая свой воспалённый мозг от всех переживаний и треволнений — успокаиваясь и расслабляясь. Ван Ибо мылся тщательно, отдраивая крепкое, поджарое тело до скрипа и растянув удовольствие от водных процедур на долгих тридцать минут. После чего выйдя из душа, он ощутил себя уже другим человеком — бодрым и обновлённым и, как показалось ему самому, смывшим с себя вместе с пылью съемочной площадки и всю усталость жаркого рабочего дня, вкупе со всеми треволнениями и сомнениями. Быстро одевшись в любимые домашние шорты и натянув на ещё влажный торс мягкую, серую футболку с неприметным принтом, юноша постоял пару минут перед зеркалом, внимательно себя разглядывая и приглаживая мокрые волосы раскрытой ладонью правой руки. Не столько укладывая их, сколько создавая на голове милый «поэтический» беспорядок, так идеально подходящий его красивому лицу. Рассмотрев себя со всех сторон и недовольно поморщившись от небольшого прыщика на левой скуле, он удовлетворённо хмыкнул и прошёл в центр гостиной к широкому дивану. Но вдруг нелепо замер в центре весьма просторного и даже вполне уютного номера, прислушиваясь к шуму в коридоре. Казалось, что всё его существо обратилось в слух: красивые брови сурово сошлись на переносице, а губы неосознанно поджались, придав ему вид хищника, выслеживающего добычу. И он выслеживал. Притаившись в тишине собственной комнаты, Ван Ибо каждой клеточкой напряженно застывшего тела уловил и почувствовал, как по коридору, утопая в мягком, хотя и слегка потёртом, гостиничном ковре, лёгкой походкой человека вполне удовлетворённого жизнью, прошагал тот, кто может и ненамеренно, но постоянно и полностью занимал все его мысли. Тихо пискнул электронный замок и вслед за ним скрипнула тяжелая дверь напротив, впуская в соседний номер того, кого он так ждал и в чьи приближающиеся шаги так упорно вслушивался. «Ну вот он и дома… Почему так долго?» — промелькнула и пропала непрошенная мысль. Ван Ибо отмерев и немного успокоившись, прошёл к небольшому кухонному островку, где открыл дрожащей рукой холодильник и достал пол-литровую бутылку ледяной минералки. Затем с истинным наслаждением отпил из неё, сделав несколько больших глотков. Холодная вода приятно освежала вдруг вмиг пересохшее горло и, как показалось Ибо, помогала успокоить внезапно обострившиеся инстинкты. «Я словно охотник, сидящий в засаде в ожидании ничего не подозревающего оленя, спокойно бредущего по своим угодьям. Такого сочного и полного жизни… Такого желанного и совершенно пофигистичного… Хотя, что это сегодня было? Что за тихие вопросы и провокации? Такой хитроумной подставы я от Чжань-гэ не ожидал, блядь! Вот же шутник нашёлся… Видно придётся пойти и спросить, что это сегодня он устроил на съёмках… Ну, и поужинать конечно, и пиво выпить… Давно мы с ним не проводили вечер вместе. Может других тоже позвать? Хотя зачем нам лишние глаза и уши…» Ван Ибо выныривает из водоворота собственных мыслей только тогда, когда в дверь тихо стучат. «А вот и пицца с пивом пожаловали» — проносится в голове, отдавая легким удовлетворением, ничего особо не значащая мысль, пока он подходит к двери и, даже не спрашивая кто пришёл, резко распахивает её не таясь. На пороге, как и ожидалось, с двумя большими коробками из итальянского ресторанчика — «Далеко же он за ней ездил и небось гнал по дороге как сумасшедший… Вот же, дурак рисковый! А сам то ты, разве не любишь быстрой езды? Что за двойные стандарты Ибо?» — и пакетом с кучей пивных банок, стоит запыхавшийся, но довольный собой менеджер. Но тут же всучив свои покупки, слегка ошеломлённому его бравым появлением подопечному, тот быстро уходит, забыв даже попрощаться. Затем, практически возле самого поворота к лифту, он вдруг вспоминает о своей оплошности и резко оборачивается назад, однако дверь в номер Ван Ибо уже закрыта. Пожав плечами и отмахнувшись от произошедшего, уставший менеджер заходит в приветливо открывшиеся двери лифтовой кабины, отгораживаясь ими на этот вечер от всех рабочих вопросов и настраиваясь на просмотр по кабельному каналу любимого шоу. Его, сверх всякой меры, всё задолбало уже настолько, что единственное чего хочется прямо сейчас — это спокойного отдыха подальше от Ван Ибо и его закидонов. Закрыв ногой входную дверь, нагруженный коробками ещё горячей и вкусно пахнущей пиццы и пакетом с пивом, юноша прислоняется к ней спиной, чтобы перевести дух, собраться с мыслями и… дождаться пока его менеджер уберётся с этажа к себе в номер. Как только до его натренированного слуха доносится звук закрывающихся дверей лифта он, вздохнув и внутренне собравшись, перекладывает пакет со звякающими друг о друга банками в ту же руку, в которой держит и коробки с пиццей. Затем освободившейся рукой нашаривает на обувной тумбочке брошенный туда впопыхах телефон и карту-ключ, быстро суёт всё это добро в карман шорт и открыв дверь решительно выходит в коридор. Не оставляя при этом себе ни места для обратного манёвра, ни времени на раздумья. В два шага преодолев узкое пространство, отделяющее его от заветной двери Чжаневского номера, и не успев при этом даже лишний раз выдохнуть и как следует испугаться задуманного, Ван Ибо резко стучит, а потом замирает вдруг осознав, что отступать некуда — теперь только вперёд. «Или пан, или пропал…» Бьётся слабым мотыльком тихая мысль, пока он внутренним чутьем улавливает движение с той стороны двери, пока слушает тихий щелчок и пока заглядывает испуганной птичкой в приветливые, смеющиеся и слегка удивлённые глаза гэгэ. — Бо-ди, ты?.. — спрашивает чарующий голос и коленки Ибо слегка подгибаются, а ладони предательски потеют. — Я!.. — отвечает он спокойно, собрав в кулак остатки воли и смелости. — Гэгэ, выпьешь со мной и поужинаешь? — Охотно… Заходи, гостем будешь!.. — Угу, — буркает он и откинув все сомнения и неуверенность, бодро переступает порог номера, готовый задать все интересующие вопросы и получить на них однозначные ответы. Готовый на всё…
