Не курю

О да, это снова то самое. Запах сигарет, кажется, въелся в кожу, синяки не заживают. Артем кричит. Много кричит. — Артем, Артем, давай я... — он хочет объясниться, но пощечина прилетает быстро. Он спотыкается, опирается о стол, который из-за тяжести тела шатается, чай расплескивается. Чужая рука сдавливает горло. — Артем, Тёма, Артем... стой... — он захлёбывается, дышать нечем. На лице Хорева острая ярость, мать твою, он всего лишь разбил тарелку. Зелень в полуслепых глазах застилает пеленой гнетущего страха, господи, помоги. Нет, Артем не сможет его задушить, Артем его любит, любит. Точно. Точно? Кислород возвращается очень резко, Сергей заходится в хриплом кашле, падает на колени. Ногу разрывает болью, да, точно, там двухнедельный синяк на колене. Он вечно прощает Артема, потому что тот по другому не умеет. Не может же Сергей, в конце концов, обвинять в этом самого дорогого ему человека. Пусть и эта чертова любовь расцветает лиловыми пятнами на шее. Артем становится желанным, как дом. Сега ластится, хочет попросить прощения. Прилетает пощечина, он отворачивается. Уходит в комнату. Черт, опять в то же место.

***

В Артеме словно две личности. Сегодня, если день хороший, все идёт как по маслу. Он ласковый и нежный, зарывается в Серёжины волосы пальцами, гладит. Если все совсем хорошо, то Сергею перепадут поцелуи в разные места, тогда он наслаждается ими в последний раз. Впрочем, он может стать последним. Завтра Артем снова будет бросаться на него из-за малейшего промаха. Рассеченная губа долго саднит, но на следующий день Артем снова мил с ним. А сейчас, сейчас, нога приходится куда-то в живот. Сергей резко выдыхает, пытается встать, но сил нет совершенно. — Артем... не надо...

***

— Артем. Хорев снова пристает, ласкает, трогает везде. Берет его прямо вот здесь, в кухне. Зацеловывает ссадины и шрамы, синяки и гематомы. У Сергея встает, Артем прижимается сильнее. Хорев трахает его грубо, не желая проявить заботу о своем партнёре. Сергей закусывает губу, стонет сдавленно, болезненно, потому что правда больно. — Артем!... — стон с чужим именем отражается от стен кухни. Снова грубый толчок со всей силы, рука сжимающаяся на боку, неистово. Хорев кончает в него, оставляя на столе, дрожащего от боли и удовольствия, Сергея. Тот пытается довести себя до оргазма, но Хорев некстати возвращается, а он такое не одобряет. Снова толчок, боль, удовольствие, шлепок по бедру, а Сергею снова ужасно. Кружится голова от тяжелого дыхания на ухо. — Артем... Сергей кончает, а удовольствие проходит быстро. Артем еще ненадолго задерживается в нем, слушая, как успокаивается чужое дыхание, как Карамушкин сжимает руку в кулак. Хорев выходит, разворачивает к себе, и... Целует. Жестко, грубо, кусаясь, но целует. Сережа не успевает даже ничего сообразить, просто тупо отвечает, обхватив руками шею

***

Батарея совсем горячая, а рядом с Артемом тепло. Наручники раздирают кожу в кровь, а Артем обнимает, берет за руку. На полу жестко, а возле Артема мягко. Тот поцелуй полгода назад кажется чем-то магическим, нереальным, давно позабытым. Хорев не прикасался к нему недели две уже. Не бил, не трахал, ничего. С отвращением смотрит на него, пока Карамушкин моет посуду, отворачивается от него на кровати, но не сталкивает.

***

— Сереж, поверь, в это мире, по-настоящему люблю тебя только я. Ты никому не нужен, кроме меня. Я все еще хочу, что бы ты понял это поскорее. О черт, он говорит это так спокойно. Гладит по щеке, он все ближе. Сергей замирает, за любой его реакцией может последовать как наказание, так и поощрение, поэтому Карамушкин молча кивает, смотрит в пол. — Сережа, я знаю, тебе не нравится, но я делаю все это(он обводит рукой почти всю комнату) для тебя. Для нас с тобой. Ты же знаешь, я люблю тебя. Сергей поднимает испуганные глаза на мужчину напротив. Он давно ему не говорил этого. Давно не целовал так ласково. *** — Я ошибался в тебе, Сергей.

***

— Сереж, ты же знаешь, я люблю тебя. Очень люблю.

***

— Иди сюда, дрянь.

***

— Артем, стой, не не надо! Артем! Лезвие ножа прикольно сверкнуло в полутьме.

***

Артем обрабатывает ему эти порезы, пока Карамушкин всхлипывает. Их столько, что не хватает перекиси. На руках, ногах, два не шее, запястья обёрнуты тонкой проволокой крови. Сергей пытается отползти от него, громче всхлипывает, но плечо сдавливают сильнее, до хруста. — Сереж, не дёргайся, я хочу как лучше.

***

— Хочешь уйти, да?! Ну и вали, пока я тебя не пришил! Кому ты там нужен в своей Астрахани, а? Никому, Сергей, никому. А здесь, в Москве, ты нужен только мне. Сергей обнимает его, плачет, говорит, какое он ничтожество, извиняется, шепчет, как любит. Артем довольно поглаживает его спину и плечи, молчит. Без единого выстрела.

***

Опять он достал эти ёбаные сигареты. Вернулся к пристрастию, тушить их о чужое тело, о шею. Сережа просит не делать этого, но Хорев будто не слышит. Он поджигает сигарету, подносит к лицу Карамушкина, что бы тот посмотрел на точечку пламени. Боль незабываемая, резкая. Карамушкин всхлипывает, пытается отстранится. У него это получается, но рука сразу же, грубо обхватывает его шею, сдавливает, до нехватки воздуха. Артем держит долго. — Тёма...Артем..! Оставлю тебе в память о нас ожоги на шее.

***

Связанный по рукам, избитый и выжатый сполна, он лежит у батареи. Потому что она холодная, а щеки и руки очень болят. Сиги разбросаны возле тела, Сергей спит. Артем у телика, только вернулся из комнаты.

***

— Сереж, тебе нужны проблемы? Нет. Вот и мне, тоже.

***

Хрипит, мечется под ним, потому что больно внутри, больно снаружи. Артем совмещает ласку и боль. Режет, тушит и обжигает, целует, шепчет и ласкает его. Шея в порезах и ожогах, а те, что с прошлой недели, почти зажили. Синяки на запястьях, и чья, скажите, это вина? Сергей винит себя. У Артема, как у маленького ребенка, чувство вины атрофировано. Хочется нарисовать сердечко на теле. Вырезать ножом. Останется красивый шрам. Навсегда.