Можжевельник и его свойства

      «Спину прямее, мой принц!»       И грубый толчок.       «Смотри прямо, не отвлекайся»       И внезапный хлопок по затылку.       «Свои чувства оставляй при себе, ты же не трактирный пьяница!»       И — в темную затхлую каморку.       «Поднимайся, ты уже не ребенок»       Ему было 9.       Люк держался до последнего. Он понимал, что Эймонд затолкал его в погреб не забавы ради. При всей его неприязни. Забавляться так стал бы только если Эйгон. Но сложно было здраво мыслить, когда темнота начала почти ощущаться кожей, облепляя со спины, обволакивая размеренно и терпеливо, но грозясь потопить с головой. Люк не боялся воды, поэтому страх захлебнуться у него просыпался именно в темных помещениях. Захлебнуться, потеряться, никогда не выбраться и остаться забытым.        Что если мама так и не вернется, а он останется тут навсегда?<br /> Что если, когда он выберется, мамы уже не станет?       Он опоздает со словами, он опоздает с мольбами, которые так и не произнес. Вокруг останутся лишь злобные, ядовитые взгляды, грубые касания, прикрики, подзатыльники и откровенные насмешки тех, кто и не пытался скрыть своих намерений. Те, кто чувствовал себя достаточно безнаказанно, чтобы открыто намекать Люку на его незаконное происхождение, но те, кто трусил и делал это, лишь когда они оставались наедине.       Наставники.       Ученый муж Ларис, хитрой наружности человек с затаенной на весь мир обидой в глазах, с обидой будто лично на него, но Люк ни в детстве, ни позже так и не понял причин. Алисента — строгая и непреклонная. Не стесняющаяся применять насилие как воспитательную меру, но заметно сдерживающая свои порывы, — Люк видел и чувствовал, что в крови ее ярость кипела в количествах гораздо больших, чем она позволяла проявиться в шлепках и ударах. И он не понимал, откуда в ней столько ненависти. До сих пор не понял.       Его тренер Кристон за все годы занятий ни разу не произнес ни похвалы, ни справедливых замечаний, потому что на ошибки Люка он указывал исключительно примитивным языком толчков и иногда криков. Никаких четких указаний, только чужой холодный взгляд и его жалкие попытки сделать правильный выпад раз за разом, пока рука не раскраснеется и он случайно не угадает нужное движение.       Сир Кристон по большей части молчал: отпускать язвительные замечания было не в его характере, но Люку казалось, что это отстраненное поведение в разы хуже. И все же: на тренировках было чуть тише, чем на занятиях, и он не вздрагивал каждый раз после неверного движения, как когда с губ Алисенты срывался возглас или с языка Лариса стекало ядовитое шипение. Может, ему стоило и быть благодарным Колю — одному из взрослых, кто был наименее жесток.       Так Люк думал до того, как понял, что Кристон одобрял методы Лариса и Алисенты. В тот самый момент, когда на горизонте его маленького мира прояснились краски рассветного солнца — когда Люк смог решить задачу правильно с первого раза. И улыбка робко расцвела на сжатых губах. Он не надеялся на ответную радость на лице Лариса, только на то, что его отпустят поиграть…       И его заперли.       Он впервые громко плакал, — может, не впервые, запомнился только этот случай — не сумев сдержаться. Это ведь было несправедливо! Злые взрослые обещали, что будут милостивы, если он хорошо справится, и все равно обманули. И Алисент сказала, что это за ошибки на вчерашней тренировке. Обида на такую несправедливость схватила его за горло так крепко, что плакать он перестал, по крайней мере, в голос… Кожу щек стягивало от высохших слез, когда он проснулся посреди ночи, обнимая себя.       На следующее утро вернулась мама. Его настоящее солнце, расписывающее синеющий горизонт алым теплом, его любимый человек. Ее светлой улыбкой Люк напитывался те недолгие дни, в которые она отдыхала после похода (и потому находил силы держаться в ее отсутствие). А после того, как мама выздоравливала, снова погружалась в королевские дела и очень редко навещала его перед сном. Зато они завтракали вместе!       И так по кругу до следующего отбытия.       К сожалению, даже эти приятные воспоминания постепенно стерлись из памяти. И в те редкие вечера, когда мама укладывала его, обнимая и щекоча дыханием шею, Люк чувствовал лишь запах сырого земляного пола каморки и мучной пыли, раздражающей нос.       С ней рядом почти неотрывно находился ее лучший воин — сир Харвин Стронг, полководец, друг и… Люк не пытался вникать в грязные слухи. Люк даже трусил смотреть на Харвина в открытую, только урывками, исподтишка; любовался доспехами, острым задумчивым взглядом, мощным станом и кудрями, обрамлявшими суровое лицо. И все же в его облике считывались доброта и простота. Может, дело было в волосах, таких же мягких, как у него самого. А может, потому что Люк помнил ласковые поглаживания по макушке во время игр — когда был младше. Помнил смутно, но от размытых образов веяло теплотой и спокойствием.       И тишиной.       Сир Стронг с ним давно не разговаривал. С тех самых времен, когда они могли вот так запросто поиграть вместе. И, кажется, нарочно избегал — в те моменты, когда не оказывался рядом поневоле, ведь безмолвной тенью везде сопровождал свою королеву.       С тишиной был связан и образ его отца, Лейнора. Никогда злобы он не проявлял ни к нему, ни к другим людям, Лейнор вообще мало что проявлял. Даже оставаясь во главе государства во время отъездов матери, он был по-прежнему равнодушным к своим обязанностям, судьбам люда и его, Люка, благополучия. Его отец просто был.       И со смертью брата, когда его солнце потускнело от горя, мир Люка окружили мрачные, клубящиеся тучи, раскаты грома и молнии, выбивающие почву из-под ног. С редкими проблесками тихих пасмурных дней, с каждым разом все меньше радующих теплом.              — Пожалуйста! — звук собственного крика потонул в шуме гудящей в ушах крови, когда он в очередной раз ударил по двери погреба и не почувствовал сопротивления.       В глаза ударил яркий свет, но Люк был рад ослепнуть. Заглатывая свежий воздух, припадая руками к полу и вцепляясь ногтями за древесину, он карабкался наверх, пока не почувствовал, как его подхватили под руки и помогли выползти. Ноги подогнулись сами собой, он сел и прижался к чьему-то теплу.       Пока его обнимали, поглаживали по спине, держали за руку и горячо дышали в макушку, Люк слушал, как сердце бешено отбивало ритм.       Тело остыло, за грудиной стало тихо, словно штиль опустился на бушующий океан. Тогда Люк учуял запах пирога. И четко расслышал чавкающий звук рядом. Он открыл глаза и увидел, что находится в кольце смуглых рук, припадая к девичьей груди. Совсем рядом с Бейлой уселся и жующий Эйгон.       Хелейна сидела с другой стороны, ровно, подогнув ноги под себя и взволнованно хлопала глазами. Люк и не ожидал от нее объятий: он еще во время их игр понял, что у Хелейны с этим сложно. Впрочем, руку свою она предложила.       Волнения покинули разум, и тогда он полностью выпрямился, не спеша подниматься с пола, всмотрелся в лица стоящих позади. Визерис смотрел обеспокоенно, Эймонд… неопределенно. Дорожки от слез зажгло огнем. И стыдом окатило — как ледяной водой: столько раз порывался помочь, столь часто храбрился, а сам не смог выдержать давление темного погреба. Какой позор.       — Все хорошо, олененок, — прошептала Бейла, привлекая внимание, не убирая руку с его локтя.       Люк сжал губы, отводя заплаканные глаза.       — Ты боишься крыс? — спросила Хелейна, заглядывая в лицо.       — Сестрица, ну ты как ляпнешь, — причмокнул Эйгон и поднялся. Все, кто стоял позади, включая некоторых гостей праздника, начали расходиться.       — Ничего постыдного в этом нет, — заверила его Бейла, когда они остались наедине. — Все чего-то боятся. Эймонд просто хотел тебя защитить на случай, если эти ублюдки… — Бейла поймала его недоверчивый взгляд. — Те идиоты из города явились. По твою душу. Но мы ее отбили.       — Я бы мог… — Нет, ему теперь не следует так гордо заявлять о своей готовности драться за собственную жизнь. Не после такого позора. — Я бы и в доме тихо мог посидеть… Необязательно погреб.       — Да, наверное, Эймонд растерялся, — хихикнула Бейла. — Уж очень переживал за тебя.       — Да, как же, — фыркнул Люк, отворачивая голову и наконец утирая следы мокрых дорожек на щеках.       — Не будь так строг к нему. У старших всегда тяжело с проявлением настоящих чувств... — ее неровный вздох натолкнул Люка на мысли о пережитом юной воительницей, но он не собирался расспрашивать. — Тревоги и страхи, чувство беспомощности затмевают все прочее — это большая ответственность. Потом, когда поздно, приходит много сожалений…       — Эймонд не старший, — буркнул Люк, чувствуя как просто из вредности хочет упрямиться.       — Знаешь, по рассказам Дейрона... И, увидя сегодня Эйгона во всей красе, я бы так не сказала. Посидим еще или пойдем?       — Посижу. Один.       Бейла понимающе улыбнулась, несмотря на его тон, который вышел грубым. Это было похоже на нее. Она была похожа на понимающую старшую сестру, с неизмеримым, как целое море, запасом терпения.       Бейла напомнила ему Джейса. С поправкой на то, что с братом он провел намного больше времени и видел его разного — рассерженного, неуправляемого и грубого, в том числе и по отношению к нему. Никто из живых людей не обладал бесконечным терпением, Джейс тоже ломался, и Люку не везло порой попасть под горячую руку. И все же… Люк запомнил брата таким. Таким, как Бейла.       — Ты назвала меня олененком, — подметил Люк, заставив Бейлу замереть в дверях.       Она обернулась через плечо.       — Глаза у тебя на оленьи похожи. У моей сестренки были такие же.              Ничего так Эймонда не бодрило с утра, как тяжесть ответственности перед семьей, которую нужно кормить. И его личная невысокая оценка умений Эйгона, который тоже вставал с утра пораньше, но никогда не горел желанием подменить его. Потому что у него получалось рыбачить из рук вон плохо, и Эймонд был убежден, что так называемая врожденная бездарность происходила исключительно из нежелания.       Также бодрила утренняя прохлада и запаренный порошок цикория. Пахнущий теперь приближающейся осенью воздух. И в этот раз перед работой все казалось вновь знакомым, каким давно не ощущалось с появления Люка: неспешно поднимающееся солнце; влажный холодок по ногам; Эйгон, сидящий на своем излюбленном…       Нет.       Все-таки даже со временем следы вероломного вторжения Люка в их уютный маленький мир не тускнели, а что уж говорить про возвращение размеренных и тихих будней, в которых Эймонд смог бы узнать свою прежнюю, любимую жизнь.       Сегодня брат оставил свою бесплодную работу по созерцанию небосвода. И слишком уж рано постели покинули Хелейна и отец. Все они столпились у края берега, что-то заинтересованно выглядывая вдали...       Может быть, чертову лодку Эймонда, которая не валялась уныло на песке, а бултыхалась посреди озера!       Недопитая кружка осталась на ящике, который еще недавно своей задницей грел Эйгон, и вскоре ноги Эймонда погрузились в мокрый песок у самой кромки воды. Продираясь через слепящие отблески на воде, Эймонд смог разглядеть, как на лодке мелькала тонкая фигурка с вихрастой головешкой, которую и отсюда можно было различить. И услышать как ветер завывает в ее пустотах.       — Несчастный влюбленный, — насмешливо вздохнул Эйгон.       — Влюбленный во что? В глупость?       — Ой, он тонет.       Эйгон был едва ли впечатлен, и Эймонд надеялся, что тот приглушил свою шутовскую выразительность уже с утра не брагой. Может, просто не проснулся толком. И забыл состряпать свое глумливое лицо — вестника скорых проблем.       Хелейна радостно махала Люку. Кажется, к тому моменту, как Эймонд кинулся в воду, она поняла, что Люк не машет ей в ответ и не машет вовсе. А барахтается.       И перед тем, как начать грести руками и погрузиться в шумную толщу воды, он услышал растревоженный голос отца:       — Хелейна, солнце мое ясное, не надо отпускать Люка одного в озеро...       Почти ничего не видя перед собой в движении, Эймонд и не пытался выглядеть вдали точку, к которой стремился, надеялся на свое природное чутье: он и озеро это исплавал вдоль и поперек, и в целом хорошо ориентировался в пространстве, когда закрывал глаз. Он слушал, ощущал кожей мягкие удары волн под водой.       В итоге он ожидаемо уперся в дерево старых досок.       Лодка больше не шаталась, вспененные гребни не бились о борта, никто по близости не глотал отчаянно воздух, поддаваясь страху, что тот вот-вот закончится. Он коснулся бортов своего старенького судна, заглядывая внутрь: на него в упор смотрел Люк, размеренно дыша и разгребая свои влажные кудри рукой. Повинуясь лишь одному суровому взгляду, он двинулся на самый край перекладины, чтобы Эймонд, поднимая за собой шумный вой воды, мог залезть в лодку и ту не перевернуть.       — Достойное представление, — буркнул он и без промедлений взялся за весла. — Вот поэтому нам с тобой не быть даже напарниками.       — Но ты кинулся меня спасать.       — Конечно, я кинулся тебя спасать, недоумок. В традиции моей семьи не входит стоять и смотреть на тонущего человека.       В миг облегчения по слабости своей Эймонд даже проникся подобием уважения, когда осознал, что этот нежный воспитанник дворцовых сводов, у которого всегда на подхвате пару слуг и кучка рыцарей, выбрался сам. Он даже почти разглядел мужчину в юноше напротив. Но тут же искрящее ехидство в зелени глаз выдало коварную задумку — он с самого начала не тонул — и все вернулось на свои места.       Люку нельзя было доверять: как он играл с собственной жизнью, так же мог поиграть и с жизнями его родных.       — Я хотел поговорить… наедине.       — Изобретательно, но мне нечего тебе сказать.       Люк потянулся помочь, но Эймонд смахнул чужую руку в следующий оборот веслами.       — Позволь помочь.       — Нет, ты возвращаешься на берег.       — А как же рыбалка?       — Ты возвращаешься. А я продолжу работать. Но да, если тебе интересно, рыбалка вряд ли задастся. Ты распугал всю рыбу на прикормленном месте.       — Я помогу тебе. Или начну без тебя.       Эймонд не сдержал усмешку, когда увидел, как Люк схватился руками на перекладину, на которой сидел. Будто Эймонд не выкинет его из лодки с первой же попытки.       — Еще рано. Вода не прогрелась.       — Нет, ты всегда отплываешь, когда солнце на такой высоте.       — Я не взял сеть. Потому что, знаешь ли, торопился тебя спасти.       — Я взял.       Он завел руку за спину, чуть склонился — сеть действительно лежала позади его ног. Скрывать раздражение Эймонд не стал. И продолжил грести резче и быстрее.       — Зачем вообще мне твоя помощь? Ты бы сначала справился со своими-       О, Эймонд не за что бы не упустил возможность упомянуть Люков бесславный позор, потому что за все время это была единственная обнаруженная им слабость. У Эймонда слабостей имелось уйма. Вот только Люк с самого прибытия был беззаботен и весел, будто не его же изгнали из собственного дома, попрекая, возможно, ложными слухами о грязной крови. Невесть во что превратился сейчас его дом, а он тут... горит желанием изловить рыбину и похвастаться перед отцом.       И все-таки Эймонд не был настолько смел, чтобы договорить. Да и поникший в момент Люк явно и так понял, чем его пытались зацепить.       — Ты меня там запер.       Лопасти, что безжалостно разрезали озерную гладь, чуть смягчили ход.       — Если у тебя страх погребов… то я не знал. И… мне жаль. Но я сделал, что было необходимо. Ты навлек беду на мой дом.       — Ты не был против, пока я махал ножом на той улице.       — Я не о том. Когда ты только появился, навлек. Никто из города не приносит с собой добро. А ты вообще из Замка.       — Я не от хорошей жизни стал пленником этой глуши. — Люк в момент помрачнел, хотя выглядел непробиваемым и невыносимо настойчивым только что. И всегда. — И я вынужден остаться тут надолго. Я завидую, что тебе не приходилось прятаться, опасаясь за свою жизнь.       — Приходилось.       И этим коротким словом Эймонд выдал себя с потрохами. Полностью обнажился, стыдливо опущенным взглядом высматривая трещины на дне лодки. Так это ощущалось. Но он успокоился и выдохнул: никто не мог читать его мысли, даже кто-то с таким пытливым взглядом — а теперь там еще затаилось боязливое сочувствие. О, лучше бы он оставил его себе.       — Почему погреб, Эймонд? — Люк не мог ничего узнать по одному лишь слову, но он явно понял, что что-то за этим скрывалось.       Всматриваясь в распаляющееся солнце каждое утро, Эймонд надеялся, что сможет забыть когда-нибудь этот по-детски преувеличенный и невыносимый ужас и выученный ритуал «игры в прятки» в темном погребе с братом и сестрой. В те дни, когда беда миновала, и в эти, когда он подрос, Эймонд по-прежнему опасался, что злые люди вернутся.       С появлением Люка вероятность возросла в несколько раз.       

***

      Как глупо было понадеяться, что по возвращении та страшная картина, в которой его любимую лодку взяли в плен заграбастые руки Люка, которому просто необходимо было проявить себя во всем, останется лишь неприятным воспоминанием. Естественно, он сидел на прежнем месте и не шелохнулся за все то время, что Эймонд приближался с угрожающим видом.       Само собой, причинить ему вред Эймонд не мог.       — Я тебе сказал, вылезай.       — Я не уйду, — он был настроен воинственно. Ни одна озерная рыба не получала такой чести, Люк готов был драться за нее. — Ты берешь меня с собой.       — Я не беру тебя с собой.       — Я не уйду.       Замечательно, пусть сидит хоть весь день до вечера. И к тому времени под палящим солнцем превратится в головешку, только лучше будет. Эймонд справится и так. Только придется обратиться за помощью к братцу… Который отвлекся от плетения сети и с глумливой улыбочкой наблюдал — Эймонд перехватил его взгляд, когда двинулся обратно к дому быстрым шагом.       — Эйгон, пошли, поможешь мне бредень закинуть.       — А что с лодкой? — Он прекрасно видел, что с лодкой. В ней, очевидно, была пробоина, и Люк выполнял роль затычки. — Я сегодня так особенно ленив… — и он преувеличенно вздохнул, будто не сеть плел, а таскал баки с водой, и откинулся на ствол дерева позади себя. Руки безвольно раскинулись по сторонам. — Может, завтра?       — А сегодня что ты есть будешь? Мы все в город отвезли.       — Может, тогда Люка попросить?       — Ты поможешь или нет? — Эймонд выжидающе и выжигающе взглянул на него, но ответ уже был известен. Этот шут, если что-то удумал, будет упрямиться до конца. Неудивительно, что они с Люком спелись.       — Я могу помочь.       Сбоку возник Люк, и Эймонд едва удержался от того, чтобы вздрогнуть. Но зубами он скрипнул не таясь.       — Я справлюсь сам, — и двинулся по направлению к дороге, к мелководью озера, на ходу подхватывая снасть.       — Тебе нужны двое!       Это все, что Эймонд услышал от Люка. И снова наивно поверил в милостивость богов, которые отвадили его, пока не услышал шорканье позади. Он развернулся. Люк криво улыбался, хлопая глазами. Стоял готовый, без обуви и с подвернутыми штанинами. Побледневшие пятна от ожогов ядовитого сорняка еще виднелись на коже.       В следующую его ошибку Люк может пострадать сильнее. Ровно, как и он сам, из-за Люковой безалаберности. В тот раз Эймонд наивно поверил, что сумеет себя пересилит, исполнить просьбу отца и научить Люка чему-нибудь полезному. И так долго собирался с силами рассказать свои драгоценные секреты, что довел их обоих до беды… Во всех смыслах.       — Если я услышу от тебя хоть слово... — сдался Эймонд, обреченно выдохнув, и протянул один из стержней, на который крепилась сеть.       И Люк действительно молчал, не задавая вопросов, и с искренним интересом сначала оглядывал сеть, когда они заводили ее в воду, а затем с удивительным покорством выполнял каждый указ. С какого-то момента Эймонду уже было достаточно лишь махнуть рукой, указывая Люку двинуться влево или вправо, замедлиться. Он успел следить за Эймондом и за сетью, болтающейся в воде. Такая тишина могла смущать после всех проведенных рыбалок с Эйгоном, который не затыкался, но могла и понравиться...       Со второго заброса им начало везти, и к четвертому уже имелся сносный улов. Люк между заходами шустро очищал бредень от попавшей в мелкие ячеи зелени, а Эймонд тем временем раскладывал улов на сорванных лопуховых листах. Корзину он из-за спешки взять забыл.       Ему даже подумалось, что зря он спешил.       Не стоило убегать от Люка, который, вышло, неплохо справлялся, с которым у них получилась слаженная работа, пусть Эймонд и привык рыбачить в одиночку посреди озера. Впрочем, задерживаться в этом маленьком, вдруг таком приветливом «мирке» он не собирался: то, что Люк схватывал на лету, не умаляло исходившей от него угрозы.       Да и рыбьи запасы таким образом пополнялись в скудных количествах. И вскоре Эймонд решил, что на сегодня достаточно: и на ужин хватит, и может, даже закоптить. А свежую на продажу он наловит завтра. Снова сам. Как привык.       Пока Люк бегал за корзиной к дому, Эймонд тщательно отчистил невод в последний раз. Вернулось двое.       — Вот это вы на славу потрудились, братцы, — уперев руки в бока, воскликнул Эйгон, разглядывая улов.       — Языком не трепи, а помоги. — Эймонд указал взглядом на ползающего по земле Люка, который не боясь запаха и резвых попыток некоторой рыбы улизнуть, собирал пойманное в корзину.       Прежде, не боясь грязи и тяжелого труда, этот мальчишка голубых кровей полез в воду по колено на голую ногу, чтобы только побыть полезным. Хотя истинных намерений его Эймонд не мог знать.       Они вернулись к дому, и Эйгону тут же было поручено закинуть всю рыбу в кадки и засолить. Следом ее стоило на какое-то время поместить в темное и прохладное место, и уж очень подмывало послать выполнить эту работу Люка, ведь он так хотел помочь… но так боялся погребов. Какая досада.       Это желание в миг испарилось, едва Эймонд оглянулся на Люка и увидел, как тот, прикрыв глаза отдыхал, улегшись на бревне. Он до сих пор не сменил штаны, которые все равно намокли, несмотря на его попытки закатать их повыше.       Разведя костер поодаль от середины двора, Эймонд проверял крепко ли соединены прутья самодельной коптильной решетки.       — А это что? — Люк вновь внезапно возник сбоку. Только что же лежал!       Решетка легла на вбитые в землю четыре кола. И Эймонд, не спеша с ответом, встал и размялся.       — Ты хочешь помочь? — спрашивал, как будто бы надеясь услышать что-то разумное вроде «Нет, на сегодня я устал» или «Пойду-ка вздремну». Само собой, Люк кивнул. — Принеси еловые ветки, вон там, под домом.       — Можжевеловые? А зачем они?       — Особый аромат для рыбы, — пробурчал Эймонд, опасаясь, что у него зубы раскрошатся, если еще раз придется что-то объяснять Люку.       Делиться с ним своими знаниями.       Но куда деваться, сегодня будет особенный день, в который он вытерпит любые посягательства на драгоценные тайны его ремесла, вопросы и ставшие чрезмерно настойчивыми попытки помочь. Слишком уж подкупала такая покорность.       После того, как Люк выполнил очередную его просьбу, он поручил ему укладывать хвою на решетку. Каким-то образом вскоре они уже оказались у пня на углу дома, где Эймонд показывал, как нарубает щепу из колышек. Пояснил, что обычно щепу он использует в самодельной чугунной коптильне все для того же особого аромата. И пусть сегодня они коптили улов совсем уж примитивным образом, на решетке, Эймонд поведал и об этом — в обмен на следующие спокойные дни.       С надеждой, что Люк ничего не запомнит.       Моментами сосредоточиться ему мешал, как ни странно, не близко сидящий Люк, который ловил каждое слово с раскрытым ртом, а Эйгон, который уже вернул рыбу из погреба и обмывал ее от соли — и неустанно поглядывал в их сторону.       Без своей излюбленной ухмылочки. Это настораживало.       — Почему именно можжевельник?       — Это хорошее дерево. Во многом полезно, у него уйма способов применения.       — Прямо как ты. Ты во всем хорош. Хелейну слушаешь, Эйгона терпишь, кормишь семью, в травах разбираешься. И не боишься попросить помощи, когда не справляешься. Например, у Мисарии.       Этот бесстыжий льстец. Наверное, обучался этому ремеслу как обязательной науке ради выживания при дворе — даже головы не поднимал, пока бормотал. И после тоже. К счастью, наверное, что Эймонду не пришлось выглядывать смешинку в его взгляде. Или что страшнее — так ее и не разглядеть.       Позже они втроем собрались у самодельного стола в виде старого пня, чтобы подготовить рыбу, и к этому времени во двор вышел Визерис и неспешно двигался к ним. Эймонд показывал, как и насколько частей разрезать рыбу поперек позвоночника, чтобы мясо хорошо прокоптилось. Эйгон сидел чуть поодаль, очищая часть улова для ужина. К нему вскоре присоединилась Хелейна.       — Богато сегодня. — Визерис довольно разулыбался и потрепал Люка по вихрастой голове, и Эймонд ощутил странное давление в груди. Может, это потому, что у него нет кудрей, отец никогда не гладил его по голове? А он ловит рыбы гораздо больше в любой из дней.       Люк тем временем даже не отвлекся от нарезания, закусил язык зубами и пытался делать идеально ровные надрезы. Эймонду, прежде чем он успел усмехнуться в мыслях, подумалось, что это, наверное, и правда было нелегко. Вряд ли принца пускали на кухню, вряд ли выпускали с тренировочного двора, где учили только хлестким, ничуть не изящным ударам лезвий гораздо бо́льших размеров. И он был хорош в этом, определенно. А Эймонд был хорош в своем деле.       Эймонд был хорош. Пускай и не умел владеть мечами, которые бы позволили ему защитить семью при любой угрозе. Зато был сносным рыбаком и не самым дурным лекарем.       Но ведь, прежде чем есть и залечивать раны, нужно было выстоять бой.       — Сын, ты с нами?       Эймонд нахмурился и поднял голову на отца. И тут же почувствовал, как прикосновение греет кожу. Люк накрыл его руку своей, защищая от ножа, который Эймонд поднес слишком близко к пальцам. Как только был замечен, Люк тут же одернул руку.       — Так не стоит ли вам вместе управляться с этим делом? — повторил отец.       — Нет.       — Или Люцерис бы мог подменять тебя в какие-то из дней. Работа бы шла быстрее. И ты бы отдыхал.       — Я не устал, отец.       Этот разговор поскорее нужно было закончить, Эймонд боялся согласиться. И то ли любовь к отцу, то ли странное очарование Люка, такого послушного и внимающего, со всей дури подталкивали его к краю этого обрыва.       Затыкать отца ему не пристало, так что он подорвался, схватил свою сумку и направился в сторону леса, напоследок кинув:       — Я за водой. Не сожгите рыбу.       — За какой водой, окаянный? Кувшин-то возьми.       Слова Эйгона он оставил без внимания. Все и без того прекрасно понимали — и, наверное, уже давно — что порой в лес он ходил не за травами, ягодами или водой, а чтобы проветрить голову. Теперь это знал и Люк.       Какой позор.