Можжевельник и его свойства

      Ресницы Эйгона затрепетали, губы задрожали, безмолвно бормоча «Пожалуйста», когда Визерис, хромая и раскачиваясь из стороны в сторону, вихрем кинулся в его сторону. Тот даже не пытался убежать или защититься. Но достигнув сына, Визерис, двигаясь до этого крайне угрожающе, словно передумал.       Только скользнул взглядом по его разбитому лицу, по налившейся от удара губе.       — Я же умолял тебя...       — Я никому не причинил вреда, отец! — взмолился Эйгон.       — Я не верю тебе, мерзавец! — ярость в его голосе заставила содрогнуться даже Люка. А ведь он наблюдал за этим издалека, с порога дома, и даже не представлял, каково было Эйгону стоять под этим разъяренным, презрительным взором. — Зачем тебе обязательно везде нужно влезть? Зачем ты это делаешь, несчастный?!       — Отец, — раздался мягкий голос Эймонда наконец, и у Люка отлегло, ведь сам он не имел права вступить в семейный спор, — мы нашли Эйгона почти без сил у паба, избитого... Он не тронул никого. Иначе его бы уволокла городская стража.       Визерис медленно опустил голову, осмысляя слова, и затем взглянул на Эймонда. Посмотрел пронзительно, словно пытался залезть в его мысли и убедиться в правдивости заверений. Видимо, даже для родного отца непроницаемое лицо Эймонда и лишь один живой, здоровый глаз становились препятствием.       Не разглядеть ложь. Не разглядеть истинные чувства.       Насчет первого Люк-то был уверен, потому что сам присутствовал там, когда они нашли Эйгона, и только надеялся, что Визерис тоже доверится... А вот со вторым тоже терялся. Пускай он сам не получит их дружбы никогда, но Люку было интересно, что на самом деле Эймонд испытывает — к Эйгону, например. К Хелейне. И к своему долгу, который, конечно, исполняет беспрекословно.       Люка бы, ясное дело, тоже не радовал такой образ жизни брата, будь ему Эйгон родней, но позволил бы он отцу ударить его? Много ли раз позволял? Как часто вставал на его защиту? Потому что прямо сейчас он выглядел так, будто его заставили прервать эту ссору. Может, это отчасти являлось правдой — Эймонда вынудил заговорить Люк, который стал свидетелем так некстати.       Вроде как не принято при чужих людях подобное выяснять. Впрочем, пребывание Люка тут подразумевалось длительное, а долго ли можно было прятать?       Колкий, удрученный взгляд Визериса, не смягчившийся ни на йоту, вернулся к лицу Эйгона, который все с тем же испугом смотрел в ответ, периодически сглатывая. Странно было видеть неугомонного и шумного Эйгона таким оторопевшим, покорно умолкнувшим.       Визерис двинулся чуть ближе, медленно, зловеще, готовый взорваться в любой момент, протянул руку и аккуратно ухватил за грудки. Глаза Эйгона были на мокром месте, но на лицо опустилось облегчение и уверенность, что сегодня он точно избежит наказания.       — Ты... навлечешь беду на всю нашу семью, — начал он вкрадчиво, обреченно. — И когда это случится, никакое количество браги не поможет тебе забыть об этом, ты слышишь? Тогда уже будет поздно.       Когда Визерис направился к дому, Эйгон, заметя взгляд Люка, поджал губы и как будто разом весь покраснел. Не от стыда, а болезненно так. Люку и самому стало неловко смотреть.       — Что за беда? — Когда Люк собирался выдохнуть все напряжение в груди, неожиданно воскликнул Эйгон. Чем заставил Визериса прервать неспешную походку. — Что за проклятье? Ты же ничего нам не рассказываешь! Только постоянно бормочешь эти бредни. Мы ничего не знаем. Но если бы знали... Может, смогли бы что-то исправить.       К удивлению Люка, Визерис выслушал сына, правда, не поворачиваясь, и не вышел из себя вновь, несмотря на дерзкий тон. И на этом разговор был окончен: Визерис продолжил путь, оставив своего сына без ответов. Ему оставалось только выместить весь гнев — пнув небольшую горку земли.       Вскоре все собрались у постели Хелейны. Визерис и Эйгон сидели по темным углам, изредка кидая внимательные взгляды друг на друга. Люк улегся в свою кровать, уже точно зная, что не сможет уснуть. А Эймонд присел на пол, уперся плечом в ящик-кровать и бережно втирал в солнечное сплетение Хелейны мазь.       В тусклом свете одной свечи Люк все равно мог разглядеть тревогу на лице Эймонда, который при свете дня до предела выпячивал лишь полную уверенность в том, что в очередной раз сестра благополучно переживет свое состояние. Он не стал долго думать об этом и отвернулся к стене. Хелейна вскоре начала что-то бормотать во сне, и эти мягкие звуки, мерное потрескивание свечи и какая-то благоговейная тишина убаюкали.              Люк проснулся среди ночи, внезапно распахнув глаза; знал, что его разбудил кошмар, но, к счастью, ничего из сна припомнить не смог. Он сел на кровати, прогоняя остатки сонливости и всматриваясь в строго очерченный луч лунного света, пробравшийся в щель меж досок и словно отделявший его часть комнаты, его темный уголок с кроватью, от части Хелейны. Сама Хелейна мирно сопела, а рядом с ней по-прежнему оставался Эймонд. Он, кажется, тоже уснул.       Наконец сознания коснулось то, как неприятно липла к телу взмокшая рубаха; каким горячим был воздух в доме. И когда сбоку повеяло ночным прохладным воздухом, который беспрепятственно мог проникать в дом через распахнутую входную дверь, Люк тут же соскочил с кровати.       Вид сидящего на перевернутом ящике Эйгона заставил его замереть. Тот был в одних штанах, босой. И, поджимая пальцы, периодически сгребал сухую землю. Он перебирал в руках пряжу, покачивался взад-вперед.       Поразмышлять о том, стоит ли прерывать странный его ритуал Люк не успел, Эйгон почувствовал его.       — Не спится? — спросил он мягко, перестал качаться, сделавшись привычным Эйгоном.       — А тебе?       — Я никогда не сплю перед утром ее пробуждения, — пробормотал Эйгон и опустил взгляд с мерцающей глади озера на пряжу в руках.       Эйгон выглядел пугающе серьезным; и то ли освещение, то ли сам дух мрачного, нервного ожидания добавлял удрученности его виду.       — Почему у Хелейны такая кровать? — Люк нашел повод отвести разговор подальше от нелегкой темы.       — Она боится крыс, — пояснил Эйгон, в голосе мелькнула такая искренняя озабоченность, что у Люка екнуло сердце. Он продолжил уже с присущим ему задорным самодовольством: — Я сам ее смастерил. Надежное укрытие, чтоб сестренке спокойно спалось.       — Ты заботливый брат, — все, что нашлось сказать, и то вышло слишком сухо. — Как и Эймонд.       Люку хотелось узнать побольше о нем… о них всех. Ему еще не одну ночь придется провести под этим покрывалом, в комнате, которую тихо заполняет сопение его соседки. Может, даже не раз провести время под луной, сидя на деревянном ящике. Который он вскоре взял за стенкой покосившейся пристройки, что выступала как склад хозяйственных принадлежностей.       Люку уже было известно, что свои настоящие сокровища Эймонд держит за домом. У Эйгона сокровищ не было, а Хелейна не присваивала себе драгоценности — оставляла на воле своих любимых летучих и ползучих тварей.       Люк уселся в десяти ладонях от Эйгона, на одной линии, и потеребил рубашку на груди, создавая прохладное дуновение, охлаждал вспотевшее тело. Эйгон глянул на него лишь недолго, снова вернулся к волокну в руках.       — Ты, наверное, — начал он посмеиваясь, — думаешь, что у нас ненормальная семья.       — Совсем нет, — поспешил возразить Люк, но без лишнего веселья. Много мыслей роилось в голове, он не знал, какой отдать предпочтение. — Так Хелейна проснется уже утром?       Эйгон покачал головой, поняв, что так удивило Люка.       — В последнее время она спит все меньше. — Он натянул улыбку. — Это хорошо. В этот раз уже вечером был жар и бормотание. Сейчас братец, скорее всего, проснулся от того, что тело стало ледяным.       — Вы никогда не-       — Даже на смей задавать этот вопрос! — шепотом воскликнул Эйгон. — Ты, принц, слишком много болтаешь.       Прежде Люк не замечал за собой такого, ему было свойственно, наоборот, погружаться в свои мысли. Даже не тренировке. Если противник был не самым умелым, можно было не размышлять о стратегии боя, тело двигалось как будто само, по заученным схемам.       — Я просто не могу понять, почему вы смирились. Почему не пытается ничего сделать. Ведь однажды…       Недовольно цокнув, Эйгон вполоборота повернулся к Люку и предостерегающе тыкнул в него пальцем.       — Нет. Хелейна проснется. Ее тело наберется теплом и цветом, и мы все будем праздновать. — Скрипучая, деланная улыбка сползла с его лица, и оно просияло искренней верой и даже радостью. — Она всегда просыпалась. Люк, ты бы полегче на жизнь смотрел, что ли. А то совсем приуныл...       С этими словами Эйгон поднялся с самодельного стула и, слегка пнув его в сторону, чтобы убрать с прохода, проследовал в дом. Люк недолго думая сделал тоже самое, только ящик убрал на место и руками.       В комнате Эймонд и Хелейна по-прежнему спали. Приглядевшись, Люк заметил, как на открытых предплечьях Эймонда выступили мурашки, и не удержался от того, чтобы коснуться руки Хел. Мертвая. Предельно остывшая. Грудь не поднималась. Люк сглотнул, чувствуя, как отчаянное волнение пробирается под кожу, так что чуть не подпрыгнул, когда Эймонд шевельнулся.       В темноте было не разобрать многих деталей, но недовольное выражение, тут же упавшее на лицо Эймонда, словно и не уходило никуда, словно и не спал он, сложно было не заметить. Не прочувствовать.       — Чего ты шатаешься? — грозным шепотом вопросил он.       — Переживаю...       — Не твоего ума дело это, иди спать.       — Можно я подожду, пока она не проснется? — Эймонд в ответ скривился, словно горький корень целиком заглотил. — Рядом с тобой.       — Со мной не надо. Ложись на кровать и не спи хоть до следующей новой луны. Все равно.       Люк подумал, что какими бы ни были чувства, которые в мраке ночи и исключительно в нем выдавали братья, они ему нравились. Беззаботный Эйгон выглядел из них самым ранимым, о чем Люк вряд ли бы сам догадался. Эймонд словно бы оставался собой, но обстоятельства этой ночи совсем иначе окрашивали его образ для Люка.       Гнев его шел изнутри, из самых потаенных уголков его сердца, из страха за близких, от бессилия что-то поменять. Люк мог это понять как никто. Может, Люк был частью этой проблемы, он, честно говоря, не разбирался, насколько большой частью.       Сам себе он запретил думать о том, что может грозить и его родным. Он полагал, что без него — одной проблемой меньше, одной угрозой... И пока это все, что он мог сделать для них. В его обязанности всегда входило с достоинством носить титул и учиться, тренироваться, тренироваться... А сейчас — запрятаться как можно глубже и не доставлять неприятностей. Люк повиновался.       И надеялся не услышать дурных вестей из-за леса. <p align="center">***       Раскрыв глаза, Люк первым делом метнулся взглядом к кровати — та была пуста. Дверка раскрыта, но не растянута шторка на ней. Недолго думая он кинулся к двери и, чувствуя, как замирает в груди дыхание, выскочил на залитый светом двор.       Утренний прохладный воздух, усиленно впитывающий тепло, мягко окутывал и щекотал распаренное тело. Люк скакнул взглядом от Эйгона, вновь сидящего на ящике, к Визерису, бродящему у кромки берега, и наконец к Хелейне, что сидела у бревна слева. Люк не смог удержаться от улыбки. И, уже направляясь к ней, окинул взглядом и приближающуюся к центру озера лодку и такую крошечную с этого расстояния фигуру Эймонда.       Белокурая Хелейна, усевшись на землю, подтянула к себе ноги, обняла их и запрокинула голову к небу. Солнце еще только набирало силу, но Хелейна все равно подставила лицо его лучам, зажмурила глаза.       Но почувствовала, что Люк, обойдя бревно, присел рядом.       — Доброе утро.       Он удержался от того, чтобы коснуться ее кожи и окончательно убедиться, что это не сон.       — Ты хорошо спала?       Она промычала вместо ответа, Люк кивнул, как если бы она могла видеть.       — Тебе снились сны?       — Люк, — позвал Эйгон, который пристально наблюдал за ними. — Иди-ка оденься, негоже перед дамой в рубашке ночной щеголять.       — Я обычно не помню, что мне снится, — задумчиво проговорила Хелейна, распахнув глаза. Она всмотрелась вдаль, где качалась на водной глади лодка. — Братец поймает мало рыбы сегодня. Он не собран.       Слышать такие уверенные изречения ее тонким, блеклым голоском, с этим снисходительным сочувствием, заставляло Люка трепетать от любопытства. Ему никогда не хотелось знать своего будущего и теперь соблазна не возникало, но волновала пугающая и чарующая сила этого дара.       В такую магию ему верилось охотнее, чем в волшебную сеть ловушек злой ведьмы, которыми испещрен лес (хоть он и лично убедился в ее действенности). То волшебство было таким простым и ощутимым, почти как закон природы, всего лишь одна упущенная страница в библиотечной книге. Другое дело — неуловимые сны Хелейны, целые тома, сокрытые от недостойных пытливых глаз.       — Почему?       — Его переполняют чувства… Он их боится.       — Люк! — более сердито позвал Эйгон.       — Разве не все мы?..       — Возможно, ты прав, — пробормотала Хелейна. — Но ни от кого из нас не зависит улов рыбы.       Внезапно фигура Эйгона угрожающей тенью возникла над ними.       — Люк! — Эйгон затем смягчил тон и заулыбался так, что от глаз остались одни щелочки. — Отвяжись от сестрицы, ей надо отдыхать. — И подхватывая его под руки, продолжал: — Если так тебе приглянулась, иди хоть приоденься, потом поражай своим обаянием.       Люк вскоре смог вырваться из хватки Эйгона, который оттащил его подальше, расправил рубашку и гордо пошагал в дом. Чувствуя, как сердце замирает от одного мимолетного прикосновения к тайне Хелейны. <p align="center">***       — А вот и местный дурачок, — Эйгон хлопнул себя по бедру.       — Не похож, — с серьезным видом заключил Люк, смотря на незнакомца вдали.       С той стороны котловины, где озеро обрамлялось лесом, по узкой дороге к ним приближалось двое всадников. Один из них был высоким юношей, среброволосым — как все в их семье. Его сопровождала, напоминая живую тень незнакомца, едущая позади девушка с темной кожей и такой же темной копной вьющихся волос.       К тому времени, как они спешились и уже двигались к дому по протоптанной тропинке, на которую в свое время выбежал из леса Люк, к встречающим присоединился Визерис. И ласково глядел на загорелого юношу и его спутницу.       — Не слушай ничего из того, что Эйгон скажет о Дейроне, — шутливо предостерег Визерис.       — Дейрону повезло стать фаворитом при дворе, — словно на зло отцу произнес Эйгон воодушевленным тоном.       — Но вот это правда, — кивнул старик с гордым видом.       — При дворе?.. — Люк сглотнул и непроизвольно сделал шаг назад, натолкнулся на Эймонда. Эймонд встретил его извиняющийся взгляд своим прищуренным.       И затем выжидающе глянул на брата, но Эйгон, будто нарочно, молчал до определенного времени. И когда гости подошли достаточно близко, пояснил:       — Не переживай, малыш Люк, Дейрон — предатель. — И с улыбкой добавил: — Служит в армии соседнего королевства. Там до тебя никому дела нет.       — Заверение сомнительное, но пока это так, — добавил Эймонд.       Никому не было дело до беглеца и даже до принца-беглеца, пока за его голову не назначали плату. Это Люк прекрасно понимал. Но третий брат Таргариен выглядел дружелюбным и вовсе не заинтересованным в причинении ему вреда. По крайней мере, сейчас тот был занят горячими объятиями с родней. И ради нее и приехал.       — Какая разница, на чьей стороне проливать кровь невинного люда, ай? — без особого интереса спросил Эйгон, приближаясь с раскрытыми руками. Ему было необходимо вцепиться в брата так, чтоб кожаный жилет захрустел под пальцами. Может, он так выражал свою любовь и обиду. У Эйгона, кажется, имелось много обид.       Люк не мог сказать, что сильно от него отличался. Если только тем, что прятал глубоко все то, что мешало сосредоточиться на настоящем.       — Наша армия ходит в освободительные походы, а не ведет захватнические войны, — ответил Дейрон, когда Эйгон отпустил его наконец, и скользнул извиняющимся взглядом в сторону Люка.       — О, <em>наша</em> армия, стало быть, — хмыкнул Эймонд и приблизился тоже, но лишь чтобы слегка похлопать по плечу в знак приветствия.       В следующую минуту, после того, как Дейрон заглянул за спины семейства и помахал сидящей под деревом Хелейне, все взгляды обратились к девушке рядом с ним. И только Эймонд вернулся к своему занятию. Его ждали увешанная рыбой стойка, которая была еще не полностью заполнена.       Люк долго наблюдал за ним, оглянувшись, щурился — сам не знал от солнца или пытаясь создать вид, что совсем не заинтересован в подглядывании. Но Эймонд, не стесняясь, то и дело смотрел в ответ. Люку бы хотелось верить в это странно боязливое приглашение в его взгляде... Сколько ни пытался, Эймонд его помощь отвергал. И себе вряд ли изменит.       — Бейла — мой сквайр, — начал Дейрон, а Эйгон изящным жестом, сделав выпад вперед, попытался подхватить руку девушки для поцелуя. Одним взглядом она дала ему понять, что это лишнее, и он заметно скис.       — Как же вас пропустили в город без обыска? — поинтересовался Визерис.       Вскоре Люк присоединился ко всеобщему восхищению, перевел взгляд на гостью.       Бейла стояла тут абсолютно беззащитная, мягкая, с перекинутыми через плечо темными кудрями, в легкой рубашке и штанах, а на бедре подвешены ножны с внушительных размеров мечом из темной стали. Люк не мог отделаться от миража — словно она уже в полном обмундировании, с кровью врага на доспехах, готовая разорвать еще с десяток солдат, хотя ее лицо лучилось скромной радостью.       Этот контраст Люка восхитил. Где-то в ворохе множества мыслей затаился стыд, что в его королевстве не давали шанса леди.       — Я хоть и родом отсюда, но все еще солдат другой армии, Бейла — иностранка, так что изъятие оружия было бы вопиющим неуважением, — с важным видом пояснил Дейрон. — Да мы и сами не похожи на глупцов, чтобы использовать его не на службе.       — Да, да, мы уловили, — вздохнул Эйгон и, приблизившись, подтолкнул брата вперед. — Надо готовиться к празднику, закрывай уже котелок.       Праздновать собирались «вторые именины» Хелейны, как их называли все остальные. Сама же Хелейна, как и большую часть времени, была безучастна и только улыбалась всем, кто ее приветствовал, обособленно сидя под деревом, чуть дальше Эймонда, который развешивал улов на деревянной балке.       Люди прибывали в основном парами, немного, человек десять насчиталось бы. Праздником с трудом можно было назвать, скорее семейные посиделки, и все-таки Люк был изумлен, что чужим для этой семьи людям было так любопытно послушать, что скажет Хелейна о будущем урожае. Если бы она сама была заинтересована, то могла бы образовать вокруг себя культ… Как один из тех проповедников, что шныряли по улицам Королевской Гавани и нашептывали грязные слухи о нем и его семье. Горожанам многого не требовалось — только один маленький повод ненавидеть еще больше.       Был какой-то особый интерес — услышать эту весть из первых уст.       Гости этого ежегодного празднества отмечались тут каждый раз. Визерис приветствовал их, как и положено радушному хозяину и доброму другу, Эймонд с Хелейной особо почтения никому не выказывали, а Люк не знал какое занять место, чтобы не выделяться и не мешать. Так что мерял землю шагами где-то поодаль, ближе к дому.       — Кассандра, моя сладкосоленая рыбка, — Эйгон приветствовал одну из своих дам сердца, раскрываясь для объятий.       В центре неогороженного двора поставили длинный стол, который обычно стоял в прихожей у стены, что разделяла комнату братьев и комнату Люка и Хелейны. Разнообразие яств оставалось небольшим, но зато наесться можно было вдоволь: вяленая рыба, рыбные пироги, уха, сушеная икра, хлеб и можжевеловый сироп. Нарядной скатерти не нашлось, но Хелейна развесила по краям стола яркие флажки из ткани, которые вырезала сама, и была очень горда этим.       В конце концов ее позвали сесть во главу стола, с отцом, чтобы гости могли полюбоваться на их прекрасную спасительницу, что доставляла из года в год радостные вести удрученным нелегкой жизнью крестьянам. Она только неловко улыбалась и пожимала плечами, а ответ для всех давал Визерис. К счастью, и в этом году засухи не предвиделось. Ликующий люд разлил хмельные напитки по кружкам, провожая радостный день. Солнце под их счастливые возгласы готовилось уйти на покой.       Люк сидел чуть дальше от стола на уже полюбившемся ящике, чтобы не занимать скамьи, на которых и так было тесно. И, пропуская мельтешение людей меж ними, наблюдал за Эймондом, который тоже находился вдали от всеобщего веселья, на своем излюбленном месте, где обычно чистил рыбу. Теперь в его руке была глиняная кружка, из которой он периодически отпивал, но не выглядел сильно заинтересованным. По крайней мере, в сравнении с чрезвычайно восторженным Эйгоном, который, как всегда, не мог выбрать к чему припасть первым — к женской руке или к горячительному напитку.       — Марис, пречудная, не оставляй меня без внимания, — уже подвыпивший, уговарил он ревнивую девицу не покидать его, пока сам поднимался из-за стола и покидал общество Кассандры.       Люк бы хотел, чтобы друзей можно было заводить так же легко, как в детстве, когда он сбегал из замка, умирая от скуки, и встречал весело резвящихся на улицах мальчишек. Он бы хотел, чтобы Эймонд был так же радушен, как Эйгон, который, конечно, не упустит возможность поиздеваться, но никогда не будет делать это со злобой. Он бы хотел не чувствовать себя обузой больше, чем чувствовал себя и без пренебрежительного отношения. Но это уже не выглядело как что-то, на что он мог повлиять.       Помогать справляться с дурным настроением брал на себя его брат, Джекейрис. Он не уставал напоминать, как не важны мысли и слова окружающих, как ценен собственный взгляд на вещи, на самого себя. Это сыграло с ним злую шутку.       Пережив несколько сражений и мечтая умереть на поле боя, Джекейрис стал случайной жертвой уличной потасовки. Или не случайной. Поговаривали, что кто-то нарочно подослал людей, прознав о том, что его брат, как и он сам, не от крови Веларионов, — на это указывало необычное ранение. Точнее, ранение было самым обыкновенным, но нож был отравлен. Такое предложение высказали лечцы, но его не стали проверять.       Люку тогда было семь лет, и он лишился единственного брата... Второго брата, Джоффри, он не знал, тот был отдан на воспитание в высокородную семью. Возвращаться к этим воспоминаниям Люк не хотел больше всего, но в этот вечер они неожиданно нахлынули.       Внезапное движение впереди заставило его осознать, что все это время он смотрел в сторону Эймонда, хоть взгляд был обращен внутрь себя. Долго думать о неловкости ему не пришлось, ведь Эймонд зашагал навстречу. Первые мысли Люка были лишь о том, что он не сделал ничего плохого, что каким бы угрожающим Эймонд ни выглядел, он его не ударит, нет. Люк не сделал ничего плохого. Да, он чужак для этой семьи и его пребывание здесь несет определенную угрозу… и улов сегодня и впрямь неудачный. Но в этом нет его вины!       И Эймонд, едва приблизившись, схватил Люка под руку и поволок в толпу немногочисленных гостей, между делом хватка спустилась ниже — и вот он уже больно хватал Люка за запястье, тянул в дом. Воспротивиться Люк попытался, когда они оказались внутри.       — Залезай и не высовывайся, пока я не позову, — скомандовал Эймонд и подтолкнул его в угол их с Хелейной комнаты, где в полу вырисовывалась дверь погреба.       Люк оглянулся и затравленно посмотрел на Эймонда, не решаясь двинуться. Он, раздраженно цокнув, подошел, сам наклонился и отворил проход вниз. Потянув за руку, убедился, что Люк оказался на нужной ступени, чтобы не быть прибитым сверху, и тогда захлопнул погреб.       Люк только успел схватиться изнутри за балку дверцы и просипеть:       — Я боюсь темноты… <p align="center">***       — Мы прознали, что у какого-то одноглазого хрена сестра празднует свои именины, — знакомец чеканил каждое слово, неизвестно чем упиваясь, — смутно напомнило тебя.       Двоих из новых неприятелей — из тех знакомств, которыми не похвастаешься — Эймонд поторопился встретить у поворота с большой дороги, чтобы те даже не успели привлечь ничье внимание.       Самый худой из них, только что не дрожа, бледной судорожной тенью мельтешил позади своего высокого дружка с разбитым лицом, который к своим летам не научился смотреть под ноги.       — Так вас не звали, — процедил Эймонд, складывая руки на груди и останавливаясь, чтобы обозначить, что дальше хода нет.       — Да мы и не веселиться сюда пожаловали, а по делу. За твоим мальцом должок. Глаз-то тю-тю. Моему другу нужен новый.       Эймонд показательно заглянул за его спину.       — И где твой дружок? Сам свою честь отстаивать не явился?       Эти слова ему не понравился, но знакомец упрятал свою звериную обиду за лукавой улыбкой. До поры до времени мог потерпеть, наверное, планируя изощренную месть и для Эймонда.       — А где же твой защитничек?       — Я познакомился с ним в то же день, что и вы.       — Да? А цеплялся он за тебя, как за родного.       — За спину сразу шмыгнул! — худощавый подал неуверенный голос.       — Как же он тогда расписал лицо твоего друга, если прятался за спиной? — Эймонд приподнял бровь. Он своей язвительностью лишь ускорял приближение неизбежного, так что не мог устоять. И все же продолжил убеждать: — Он рыбу у меня покупал тогда, увязался чего-то... Прибежал. От вашей компании, между прочим.       — Знаем мы такое дело, чтобы малец безродный с золотыми расхаживал да рыбешку свежую припокупал. Натурой небось платил?       — А ты только так шутить горазд? — Эймонд осуждающе покачал головой. — Ну ничего, теперь новые шутки появятся — про глаз твоего собутыльника.       — Тебе скоро самому хоть один целый понадобится, — взъерепенился знакомец и для устрашения задрал рукава.       Эймонд опустил руки по бокам, чуть склонив голову, чтобы взглянуть на двоих противников исподлобья. В какой-то мере тоже рассчитывая их напугать. Или рассчитывая, что худощавый сходит под себя со страху и подскользнется на этом. Он все еще прекрасно помнил его распахнутые от ужаса глаза на побелевшем с красными шрамами лице.       — Уважаемые господа, какие проблемы?       Женский голос привлек внимание незваных гостей, но Эймонд даже не обернулся. И пристального взгляда от них не оторвал.       Бейла, раскидывая ступни по сторонам, вальяжно ступала сапогами по рыхлой тропе, отогнув спину назад, а одну из рук уложив на навершие меча. Вскоре она поравнялась с Эймондом.       — Оружие положено носить только городской страже, — подметил худощавый, да так довольно, что содержимое чирей, казалось, полезет наружу.       — Я и есть городская стража.       — Не по форме одета, миледи, — ехидно улыбнулся второй.       — Я не леди, — для начала осадила Бейла. — И я приехала на праздник. Который вы, господа, можете испортить ненароком. Но у вас есть шанс поступить правильно, — с этими словами Бейла обхватила рукоять. — Слышали эти слухи, что распускают о моем народе? — Она дождалась, пока на лицах мужчин отразится понимание. — Что мы дикари, которые питаются человечиной заплутавших у наших островов моряков? — Бейла наигранно опустила веки, словно засмущавшись комплиментом, а затем метнулась к их лицам стальным взором. — Так вот это не слухи.       — Я тоже не побрезгую отведать твоей мерзкой тушки! — выплюнул не растерявший уверенности долговязый.       — Совсем ты себя не бережешь, — Бейла сочувственно надула губы. — В моей крови яду больше, чем твоя жалкая душонка вынесет. Сразу к праотцам отправишься.       — Ну тогда я просто тебя прикончу.       — Своими-то хиленькими ручонками? — улыбнулась она. И в момент, когда меч и ножны издали душетрепещущий звук, словно падающий с обрыва отчаянный восклик, лицо Бейлы наполнилось яростью и окаменело. Она выставила оружие вперед и сделала шаг. — Против моего меча?       Непринужденно удерживая меч одной рукой перед собой и не обращая внимания на настроенного драться мужчину, Бейла полезла в карман, вытащила сушенную рыбешку и вгрызлась в нее. В следующий миг, в который один из идиотов попытался кинуться к ее ногам и повалить, она отпрыгнула. Подождала пока противник поднимется и рассекла воздух, проходя клинком где-то посередине его предплечья. Кисть чужой руки отделилась и упала на землю, из обрубка хлынула кровь.       И раздался истошный вой.       — Проклятье!       Эймонд, отскочив прежде в сторону, перевел ошарашенный взгляд с валяющейся на земле конечности на худощавого, который побледнел хуже, чем в прошлый раз. И это вызвало в нем неподдельную радость. Он проследил за тем, как второй, судорожно хватаясь за друга, попытался утихомирить его и тащил изо всех своих мелких сил подальше, к дороге, где было их спасение.       — Мерзкое создание!       — Чудовище!       Бейла со смешком шугнула их, а они затряслись на бегу от ужаса и, кажется, умолкли уже навсегда. Она прикончила рыбу к моменту, как Эймонд проводил взглядом двоих, спешащих скрыться за рядами деревьев и спотыкающихся на ровном месте.       — Вас хорошо обучают... И хорошо, затачивают оружие, — его восторженный взгляд опустился на меч в опущенной руке, но он с изумлением заметил, что клинок был совершенно чист.       Эймонд нахмурился, не обнаружив и отрубленной кисти на земле.       — Заколдованный меч, — пояснила Бейла, убирая оружие в ножны.       — Как с таким оружием вы одержали столько побед? — сокращая место между ними, поинтересовался Эймонд.       — Это он только сейчас такой, в остальное время рубит — будь здоров. Знаю, что ваш отец против кровопролития, Дейрон мне рассказал… — И добавила, явно заметив тревогу на лице Эймонда, который не был поклонником того, чтобы семейные тайны становились достоянием чужаков: — Без подробностей. Так что на сегодня отделаемся видением. Поутру обнаружит руку целехонькой, но надеюсь, мое колдовство его напугает больше.       Они продолжили путь к дому. Эймонд с облегчением отметил, что праздник там, вдали, все еще продолжался, и этот внезапный визит никого не потревожил, кроме него и пришедшей на выручку Бейлы.       — Мне бы такой меч не помешал.       — О, думаю, тебе не по карману, плата очень высока. — И девушка вытянула руку перед ними, подняв ее на высоту, где небесное полотно, укутанное сумерками, густело над пиками каменных глыб. — Магия скрывает не только это. — Чары спали лишь на мгновение: Эймонд увидел чернеющую заразой от кончиков пальцев до локтя смуглую руку. И уже в следующий миг та стала выглядеть как прежде. — За каждый разрез меча.       — Какая разница, — хмыкнул он. — Куда страшнее не иметь возможность защитить своих близких… — Эймонд внезапно осекся, чем заставил Бейлу повернуть голову в его сторону. — Люк!       И он, прервав их неспешную прогулку, стремглав помчался вперед.