Монохром

      Может, этот мир глупой страшной франшизы игр, являющийся симуляцией, был воплощением мечты?       И все же, глядя на перепроверенные мини-гры, Ванесса вела себя так, словно никогда не тестировала игру и не говорила сама с собой. Почему?       Когда-то Уильям Афтон был человеком – смертным со слабым телом, мучительной жизнью, но с мечтами и стремлениями превыше разумного существа, ученого, которым он никогда не был. Он мечтал мастерить – выжить. Уильям Афтон – имя, что не запомнили как хорошее дополнение к талантливой фамилии Эмили; имя, вычеркнутое с документов, изобретений и компании; имя, оставшееся в его личных записях, унесенных куда-то в глубины огромных подземелий Мира Цирковой Бейби.       Насколько часто Уильям мог видеть через линзу, как за пределами, за окном ее комнаты, светило солнце, и он абсолютно чувствовал тепло. Прикоснувшись к аниматроникам, чувствовал, как холодит ладонь металл корпуса, но не мог открыть крышку, найти панель управление и как в старые времена заставить их делать то, что захочется.       Все также по-настоящему, как в первый раз. Кожа на теле несуществующего Бонни заменяется мехом, им созданным, ровно как и кровь больше не циркулирует в венах. Единственное, что отличает его от глупых фигурок с алгоритмами — то, какое устрашающее впечатление он производит на других людей.       Эта реальность могла быть отличным, уникальным вариантом для нового собственного начала. Место для надежды и счастья… но однообразное и временное, без будущего, через которое он мог перешагнуть. Мелочное осознания себя как части игры заставило по-настоящему испугаться – чем-то напоминало паническую атаку: глаза аниматроников темные, не взгляд человека и не взгляд одержимых роботов из воспоминаний.       Общеизвестный секрет, что время зверски благосклонно к нему.       Призраки никогда не действуют, просто приходят погостить. Смешно, в самом деле. Иногда в проходе появляется Шарлотта и машет рукой, подпрыгивая на месте, словно мечтает снова встретиться с папой и дядей Уильямом. Иногда приходит узнаваемый силуэт маленького ребенка с грязно-желтой мягкой игрушкой Фредбером, ждет у технической комнаты, но его зрачки не блестят и замерзают ледяной коркой. Глитчтрап не хочет находиться рядом с детьми, возможно, из-за недоверия и предостережения.       – Я не позволю тебе обидеть девушку, — говорят их голоса.       – Кролик не добрый. Он заставляет девушку плакать, — шепчутся они.       – Какие красивые кукольные глаза! Как бусинки! – его младший мертвый сын жутко посмеивается, и детский смех повторяется эхом. – Но они фиолетовые и светятся.       – Я ненавижу кроликов с тех пор, как ты разрушил то, о чем мы мечтали, – Кэссиди точно также ждет своего шанса и поудобнее перехватывает меч.       Те же глаза смотрели на него, когда он сравнивал их и зеленые – глаза смерти, с того света, поблескивавшие в полумраке, воспаленные гневом, острые.       У Ванессы А глаза мертвой рыжеволосой дочери, имя которой он все так же помнил, у Ванессы В характер талантливого ума, который обучал его ремеслу инженерии и который пал с его или без участия; косвенного или из-за бедняжки Чарли.       Он скучает по жизни.       Кажется, еще чуть-чуть – и время обернется вспять. Все получится: не будет больше нулей и единиц, дрейфующей в потоке души, тесных объятий смерти, первой цифровой пиццерии, конфети, заевшей музыки, пестрых гирлянд. Нужно лишь довершить начатое.       – Я до сих пор не понимаю, как это может помочь тебе, – в один из вечеров уверенно объявила Ванесса, хмурясь и в гневе сшивая черной толстой нитью ткань кроличьей головы костюма.       Черная нить на белом.       Черный.       Белый.       Не величайшая дизайнерская мысль.       Ванесса закатила глаза, наконец собравшись с мыслями:       – Если ты причинишь вред кому-то, кроме меня, я сделаю все, чтобы уничтожить тебя – прервала она тишину почти рассерженно.       Весто ответа экран компьютера разделяют зелёные и фиолетовые полосы, многократное эхо голоса, больше похожее на скрежет металла.       «Как странно для тебя говорить что-то подобное, дорогая. Ты слишком жестока».       Под светом лампы Уильям сумел заметить пластырь на пальцах и вырезанную, испорченную ее кровью ткань. У ловкой крольчихи появились крупные розовые заплатки. Проткнула себе палец иглой, всего-то.       – Ты всего лишь вирус, который я удалю.       «Это похоже на то, что ты сформировала привязанности, которых у тебя не должно быть... прости меня, у тебя нет выбора», – голос звучит с ноткой веселья, не так, как хотелось бы правильно прозвучать. Он видел, как хмыкнула Ванесса при его словах, как боль едва не отразилась на ее лице. Нехорошо было причинять ей такую боль... Или нет? Но он наслаждался ее реакцией, негативными чувствами, которые он мог извлечь из нее, чтобы повернуть их в то, что нужно ему. В ее глазах он словно сделал из себя нечто большее.       Всего лишь голос, который можно игнорировать. Забыть о работе бетатестера. И быть счастливой.       – Ты не сможешь выбраться, потому что это невозможно.       Это невозможно. Невозможно, невозможно, невозможно. Улыбка кролика искажается в ужасном оскале, слишком безумном для дружелюбных тонов в разговорах, а по телу бегут неровными линиям помехи, отчего охранница реагирует мгновенно, вздрагивая от головной боли. Возможно, Ванесса, и ты еще не знаешь, что...       Он чешет за ухом, как бы задумавшись, потом закрывает глаза и открывает вновь.       «Благодаря тебе у меня есть причина, чтобы на мгновение почувствовать себя живым»       — Какой кошмар, — все же закатив глаза, прошептала она, выкладывая алую полупрозрачную ткань.       «Страх – ключ к эмоциям, ты станешь нужна всем, если рядом с тобой кому-то станет страшно» – торжественно произнес он и издал что-то хрипловато-урчащее, похожее на смех. – «Все должно быть идеально прекрасно».       Ванесса в ответ показательно щелкнула ножницами. «Ты не прав». Красные глаза – ничего страшного. В кино у кроликов глаза такие же кровавые.       – Сильно не обольщайся, я никогда не умела шить, — наигранно обижено добавила она.       «Кому какое дело, у тебя получится идеально»,— довольно скалится. – «Немедленно постарайся сосредоточиться».       Сосредоточиться.       Ванесса расправила складки на готовом ухе, опустиоа взгляд в пол, стараясь не выдать своей внутренней слабости перед собственным творением. В глубине души Глитчтрап должен был похвалить ее – она действительно очень хорошо отстаивала свои эмоции. Но было удивительно, что такой случайный шанс,, как она, с самого начала был слишком выразительным. Он уверял себя, что она многого не понимала, но было в ней что-то такое, что заставляло ее казаться ему такой настоящей и преданной целям. Ему ничего так не хотелось, как взять свои слова обратно, вернуть время к первой встрече, чтобы заново отодвинуть занавес, пересмотреть, как Ванесса разбила зеркало, попыталась зарезать себя, прося покинуть ее голову.       НЕТ.       Это было для ее же блага.       Поздно поворачивать время назад, он делает вид, что заинтересован, потому что не прочь сломать ее еще больше, пока она не сдастся и не довериться. Немного забавнее, чем с Майклом, и намного креативнее, чем с Генри.       Это сделает ее более человечной.       Уильям смотрит на стежки еще несколько мгновений, упиваясь мрачным выражением на ее лице. Он снова смеется, снова глаза фиолетовые и напоминают о прошлом, снова голос полный сладости, мечтательности и новой в их знакомстве лжи.       «Примерь эту голову и тогда почувствуешь настоящую власть, Ванесса».       – Что будет, если я это сделаю?       Она не помнила из-за чего, да, она поняла очень давно – игра сработала не так, когда события пошли своим чередом так же как под обохом воспоминаний прошлого. Возможно, когда-то он был прав, хотя нет, он определенно прав, и они вместе должны быть готовы к чему-то масштабному и значимому, и его сущность не остановится, принуждая оставить тех, кому суждено умереть – лишь только у одного есть воля спасти ее расколотый мир или хотя бы детские неповинные души...       «Ты не будешь сомневаться, что ты у цели... Не хочешь собственное сценическое имя? Как насчет – Ванни?».       – Ванни? – Ванесса склонила голову вбок, складывая руки на груди, и глаза в мятном свете монитора казались изумрудными. – Прекрати называть меня не по имени.       «Ванесса плюс банни – Ванни. Буквально для твоего костюма».       – Я не артистка в Пиццаплексе, а охранник, – улыбнулась она одной стороной, вторая по-прежнему неизменна.       «Неважно, сценическое имя подходит тебе».       Афтон нашептывает Ванни в кошмарах, как поступить, дожидаясь, когда она вот-вот упадет. Спустится ниже, покинет смену, исчезнет за часы до открытия. Сломает, взломает, исправит, переделает. Нет больше кодекса, которому нужно следовать, нет больше правил, которым нужно придерживаться – все это осталось в коде, в эфемерном контроле. Время бороться у нее еще есть. Слишком мало, но есть.

***

      В нужный день, почти в нужный час, она стоит перед зеркалом и внимательно рассматривает только что нанесенный макияж на предмет неровностей и кривых переходов. Идти на корпоратив в Пиццаплекс Фредди Фазбера хочется в лучшем виде, просто необходимо было произвести великолепное впечатление, несмотря на опустошенных баночки с лекарствами и все так же непроходящие синяки под глазами.       С той самой секунды, как она решила разговаривать с персонажем игры от скуки, а может, любопытства, он ни разу не задерживал свой взгляд. Только на ее отражении. То, как она закрашивала радужные пряди, то, как воображала себя суровой охранницей, казалось ему чем-то вроде сюрреалистичной забавы. Чем-то, что могло бы происходить, скажем, в те моменты, перед которыми она не начала еще сходить с ума.       Пока никто не мог увидеть.       Пока никто не мог упрекнуть.       Пока никто не догадывался, что ее сознание – не только ее. Это как создание тульпы: в конце концов в нее поверишь сам.       Она думает о пиццериях, о теориях, списке ошибок и красном небе, она знает – время беспощадно.       У Ванессы кожа, как снег, и улыбка, как зимнее солнце.       У Ванессы заметная вблизи россыпь блесток на щеках, насыщенно-желтое платье с рюшами, с юбкой из нескольких слоев, рукавами-фонариками, – «в детстве я хотела быть Алисой из Страны Чудес, но желтое платье.. я бы никогда от него не отказалась» – и пышный, закрепленный булавкой темно-синий бант от подарочной на день рождения коробки, на который, с экрана отражаясь в зеркале вместе с ней, Уильям не переставал переводить взгляд.       В отражении тут же появляется кроваво-красная надпись:       «Остынь, ты не идешь на встречу вдов».       Губы от злости сжимаются, и Ванесса даже забывает про дорогую помаду, ловит его проницательные отражение, глядя самой себе в яркие, искрящиеся гневом и зеленью глаза.       «Поторопись, ты опоздаешь, если будешь заниматься самолюбованием», – сразу говорит он вслух, но надпись все равно занимает большую часть экрана и остается отпечатанной на ее зеркале такими же буквми.       Ванесса потерянно касается красных разводов пальцами, стирает пятна о полотенце и, глядя на уже чистые пальцы, оборачивается, наблюдая за тем, как буквы начинают медленно, по капле, по пикселю, стекать вниз. Пропадают вместе с надписями на стекле.       – Опять используешь эту магию, чтобы напугать меня? – недовольно осведомляется она и, застегнув молнию на туфлях, выпрямляется, пальцем указывая на свой висок. – Я не глупа, я знаю, чего ты пытаешься добиться.       «Ты меня недооцениваешь».       – Ты обещал мне не безумствовать и не проказничать.       А ведь сначала можно сойти с ума, наблюдая за тем, когда кто-то выписывает перед тобой слова. Зрелищем не для слабонервных, а его дар читать за пределами любой людской дедукции может только восхищать ее.       «Видела бы ты себя со стороны... Чуждая этому миру непосредственность»       Ванесса ходит по комнате слишком дергано, откидывая светлые локоны за спину и подхватывая сумку с вещами, полностью готовая к маскараду, на который, признаться честно, она не хотела идти.       «Выглядишь очаровательно», – произносит Уильям, может, она сможет заставить себя улыбнуться из последних сил?       Ванесса не реагирует и быстрым шагом идет к выходу, оставляя запертую программу позади. Не дает ему возможность пойти следом, но у самой двери свет мигает трижды, и она резко вскрикивает, хватаясь за голову, когда собственная тень начинает менять очертания.       СТОЙ.       Сквозь полуприкрытые веки ей кажется, что она видит что-то материализующееся так, как быть в реальности не может.       Что-то смутно похожее на человека.       Что-то с фиолетовыми глазами, пустыми и наполненными злостью.. словно пересохший и разбитый сосуд.       «Тебе придется убить», – жестокие слова превращаются в ничто — они растворяются, и Ванесса может поклясться, что видит буквы, настоящие буквы скачут и танцуют вальс по стенам.       Ванесса закрывает глаза, зажимает уши, Ванессса хватается за голову, пытаясь справиться с головной болью. Ванесса падает, блондинистые волосы закрывают обзор.       – Ни за что, – шипит, спиной врезаясь в стену. – Почему ты заставляешь меня делать это?!       «Потому, что так правильно, разве нет? Ты, в свою очередь, должна поступать правильно».       Ванесса снова вскрикивает от того, как трещит в ушах и физически чувствует отчаяние и страх, будто бы на ее макушку опустилась тонкая когтистая рука с длинными пальцами. Это не по-настоящему, он не имеет воли здесь. Она помнила, отчетливо помнила, и что-то в подсказывало ей, что и она поступит правильно. В конце концов, разве он не всегда был прав? А если бы он всегда был прав, разве не был бы он прав в том, что всегда был прав?       – Ты... Ты совершаешь ошибку.       Она заливисто смеется, а может, не хочет смеяться, но чудовище внутри нее точит когти. Хочет выбраться, а Ванесса думает о значке с рабочей формы и доброте к посетителям.       «Я никогда не совершаю ошибок».       Глитчтрап фантазирует о том, как хорошо смотрелся бы этот идеальный бант на ее шее на фоне костюма, оставленного в Пиццаплексе. Два раза успевает представить, как сталь, ощущаемая под пальцами, встречается с плотью, как, прорывая одежду, нож разрывает, уничтожает живые ткани, и багровый ручей в ту же секунду поглощает ткань чье-нибудь одежды. Слишком яркий, столь значимый, ужасающий цвет на ладонях.       Картинка вьедается в голову, прорезая давно утерянные ощущения и запахи – в одной из пиццерий Фредди Фазбера спустя десятки лет. Голова сдавливается. Наполняется статикой, становясь все громче и громче, отвратной и шипящей, всковыривающей до самой мембраны, пока боль не глушит его голос:       «Ты убьешь, потому, что так должно быть. Или, может, ты хочешь остаться горсткой пепла в воспоминаниях, когда никто тебе не вспомнит? Не узнает, что ты всегда была кем-то большим, чем охранница?»       Ванесса шепчет: «хорошо, пожалуйста, только прекрати это», кладет обвязанный желтым бантом нож к себе в сумку, а Уильям врастает на месте, не зная, почему именно сейчас и почему случайный ребенок из директории будет достоен посетить веселье с ним, с ней, с ними вместе.       Слова возникают в голове против воли:       «Слушай мой голос, Ванесса», – через полчаса глюк пробивает сознание успокаивающей интонацией, и она не сдерживает смешок, громкий, резкий и истеричный, успевая затормозить на светофоре.       Он смотрел на нее, гневно прищурившись, недовольно отмечая о себе, что вместе с тем хотел бы по-настоящему поговорить с ней, имея собственное тело, увидеть ее ответную улыбку – желательно, изнанку морального состояния, надлом сумасшествия. И эти мысли ему очень и очень не понравились. Нахмурившись, он попытался прогнать их прочь, но взглядом все равно возвращался именно к Ванессе, следя за ее движениями и чувствуя жгучий комок в груди.       Ничтожно мало памяти осталось от него; еще меньше от тех, кто был частью его.       Теперь под ногами только шуршал гравий и доносились голоса других людей – возмущенные, все еще неразличимые или наоборот веселые. В черной темноте замелькали огни.       С другой стороны двойных дверей посетителей встречают яркие огни, от которых на мгновение хочется зажмуриться. Он задерживает взгляд, не чувствуя ни боли, ни обиды, зная, что раньше там находился мир, полный технологий, ныне старающихся олицетворять дружбу и прогресс, если не уничтожать. Громкая мелодия наполняет уши, кажется, наконец-то заглушая голоса и чужое потустороннее присутствие, отгоняемое старыми воспоминаниями, старой жизнью и древними, древними мечтами, все еще иногда пеплом ощущавшимися на устах.       — Если бы я не знала лучше, — чуть склонив голову к плечу, обращается Ванесса к обладателю голоса, замечая радостно подзывающую ее толпу у громадной позолоченной статуи Фредди Фазбера, — я бы подумала, что сейчас ты навсегда исчезнешь.       Как горько, что дитя-пародия-Фазбер-Интертеймент, которое в настоящем вырастили их трудами, вычеркнуло его из истории, оставив Уильяма Афтона нечеловеком; неочищенной душой, запятнанной кляксами.       Ванни может сама не заметить, как пала от чужих чар. Все выжжено дотла, а она — не феникс, потому что горело все синим пламенем его безумие, его бездна. Пепел только горстями внутри собирается       «Как я могу оставить столь прекрасного друга, как ты?»       Я не твой друг, почти возражает марионетка вслух .