Dream

Звенит копьё, груда металла разваливается окончательно, выколот драгоценный глаз, вырван с корнем и отброшен прочь. Хищническая жестокость — скверна гложет руки. Он ему споёт, стройный тихий голос обласкает напряжённые мышцы. Опустит маску якши, коснётся лица невесомо, дуновение ветерка — поцелуй. На поле сражения, где ему не место, где не должны касаться осквернённой земли босые стопы. Венти не слушал, перебирал струны, лились мелодии одна за другой, не оставалось возражений, никаких сил на слова. Не было надобности. Танец, казалось, воплощения жизни, процветания. Попросить хотелось, Сяо опускал голову, шелестели перья. Тогда уже себя едва сдержишь, а ладони подрагивают в ужасе и благоговении, проводят грязью по чистейшему. Крылья обнимут, утешат, укроют и скроют. От всего мира, от себя самого. Напевы, качается пара косичек. Материализируется флейта, дрожь по спине от воспоминаний. Прошлое так далеко и ощутимо близко. Венти прикладывает к нежным губам и продолжает излечивать душу, забирать боль себе, растворяя в темноте. Он поднимет глаза, мимолётно улыбнётся, покрепче сомкнутся крылья. Сяо не знал, чем заслужил, чем отплатить. Божество ни о чём не просило, разве что изредка разделить с ним алкоголь. Якша не пил, он сидел подле и от каждого шороха сжимал оружие всё крепче. Едва ли Архонт нуждался в защите. И всё же, так метко оно врезалось в шею потревоживших созданий. То время утонуло в лунных дорожках по водной глади. Плечи могли сутулиться, тело слабо. Венти не осудит, утрёт кровь с щёк и снова запоёт. Непринуждённо и чисто — звоном колокольчика. Сяо засыпал в его тонких руках и сон тот был самым сладким. Никто не смел беспокоить божество и якшу, слившихся в единый организм. Лежали на груди бледные пальцы, с которых рождался ветер, внимали биению сердца, чужому дыханию. Адепт был таким настоящим, глаз бога мерцал в тени, а Венти... Венти — оболочка, подстроившаяся под новый мир. Он распускал волосы, вплетал в косы цветы и показывал истинную сущность. Им так не положено. А Барбатос показывал. Сяо смотрел на обнажённого юношу с тёплой улыбкой на губах, раскрытых в словах искренности. Губах в цвет утренней зари, смешавшей молоко и клубничное варенье на небе, облака зефирные расплывались, растворялись в сладком коктейле. А юноша тряс его за плечо и смеялся. — Так поразил? — мозолистые руки касались хрупких лепестков в волосах. — Да, — когда якша говорил кристально честно, впору было начинать волноваться. Но Барбатос лишь усмехался снисходительно. Он расправит крылья и покажет на небо, на фонарики. Создать их совсем из воздуха не получится, но ветерки, верные друзья, позаботятся. Сяо говорил, как это глупо, говорил и засматривался на узкие плечи, прикрытые его накидкой. Боги не должны мёрзнуть — убеждал себя. Но Барбатос дрожал. От холода или чего другого, не разбирал, казалось, сам, всё упрашивал запустить вместе. Шёлк кожи накрывает тепло чужой. Один фонарик на двоих. Архонт жмурится с таким усердием, будто от того зависит его судьба. Он шепчет упорно, вобрав побольше воздуха в грудь, и выдыхает с улыбкой ярче звёзд. А Сяо загадывает самое простое — процветание Ли Юэ. Смущённо, когда пальцы почти соскользнули, губы изламываются: — И, чтобы... чтобы у него всё было хорошо.