Dream

— На чём умеешь играть? — На всём, — Венти был сиротой, Венти смотрел исподлобья, сжимая скрипку. Сяо не был соперником, вовсе нет, но уйдя из приюта, он оставил там маленького ребёнка с чистыми глазами и широкой улыбкой. — Хорошо, — тон у него совсем не враждебный. Дёргаются уголки губ, музыкант тонкой натуры и тела чувствует силу. Крепкость рук, твёрдая походка, шаги невесомые, как ветер, он крадётся рысью, вот-вот вцепится в глотку. Венти играл тревожные мелодии, трепетали кончики пальцев. Сяо слушал, опираясь спиной о стену, непременно складывал руки на груди и глаза закрывал, отдаваясь, всё ещё защищаясь. Он сдавал крепость постепенно, пока изящество, взгляд озорной пробирались под кожу, занимали мысли. Смех у него звонкий, как игра на треугольнике, походка летящая, неосторожная. Цеплял углы, дверные косяки, спотыкался на ровном, через барьеры перелетал мгновенно, не успеешь руку подать. Двери сам открывал, на знаки внимания фыркал, припоминал, что он — мужчина. Что он всё может сам. И шоколадку себе купить и гитарные струны заменить. Сяо послушливо кивал и делал по-своему. Видел, как Венти трепетно заворачивает сладости в свой расшитый платок: перевязывал и укладывал непременно сверху всего в сумке, несколько раз за дорогу домой проверял. Когда же застал с руками в кровь, ничего слушать вовсе не стал. Металлические струны резали, а он полез сам, без специалиста. Умел вроде, подсказывал неровным голосом, хмурился на движения резковатые для нежности его инструментов. Смогли. Смогли вместе, Сяо вытирал протянутой тряпочкой пот со лба, проверял на надёжность, оттягивая одним пальцем, удивлялся, как на таком можно играть. В медпункте заняли бинтов и спирта. Обрабатывал сам, было куда проще, чем наматывать нити на колки. Здесь и понял — подушечки пальцев такого нежного юноши все в мозолях. В том проявлялась и остальная натура. Он упорный, мог тренироваться сутками, ни есть, ни пить, только играть. Доводил себя до предела, на грани рождались мелодии скорой погибели. И Сяо говорил, доказывал и убеждал, почти кричал. Венти сказал в одночасье: — Человек творчества счастлив быть не может. — Ты будешь первым, — Сяо отрезал. Поза эта защитная, мальчишка, что прозвался его другом, знал отлично, что она значила. — Я не смогу сочинять так красиво, — качал головой, смотрел уныло и любовно, грусть играла им, вела ладони по барабанам, клавишам фортепиано. — Сколько у тебя композиций про счастье? — Сяо напирал. — Ни одной, — отозвался с лёгким смехом. Смехом, режущим глотку. — Ты напишешь тысячи. — Те, кто пишет тысячи — бездарность, — улыбнётся кратко, ядовито, что ему совсем не присуще. — За свою короткую жизнь, — он почти соглашается, даже кивает, — ты проживёшь дольше. — Ты решил за меня? — Венти садится ровно, теряет в фальшивой игривости и смотрит вот так, поднимая взгляд к фигуре, накрывающей его тенью с головой. Укрывающей. — Если тебе так легче, то да. Слёзы — алмазы. Мальчишка марал чужую футболку влагой, следами непрожитой печали. Он справится и напишет чистейшую в исполнении тоску, переживать будут другие, когда как он — лишь зритель эффекта со взглядом печальным, глазами полуприкрытыми. Глазами, которые помнят лицо Сяо, его тихую песнь и тёплые ладони. Фантомами, они придерживают его за плечи во время выступлений в консерватории. Венти поступил, единственное бюджетное место его. Судьба разлучила, они поворачивали в разные стороны на перекрёстках, но Сяо смотрел на нежную улыбку и кивал вслед. Встретятся вечером и пойдут по парку, обсуждая долго-долго что-нибудь отдалённое, что-нибудь не из этих мест. Переплетение пальцев, поцелуи в тени листвы. Венти напишет хорошую музыку и люди будут улыбаться. Такая власть совсем не трогала его, интересовало другое. Всё новые инструменты, страны. Неверяще он касался их не через стекло в музеях, а в руках старцев, которым некому было передать своё искусство. Находился юноша с распахнутыми глазами, открытыми на мир во всех его эпостасиях. Они учили новым мелодиям, Венти качался в такт и слушал внимательнее заговоренного. Сяо улыбался, улыбку свою стыдливо пряча за ладонью, и взгляд опускал, хоть и знал, что спутник всё равно узнаёт, всё прочтёт между строк и потом будет подшучивать, пока язык не отсохнет. Что ж, он готов слушать подколы до конца времён, только бы невесомая фигурка так же летела вперёд, расправляя белизну невидимых крыльев. Не нужна была известность, Венти признавался тихим вечером, что так много он играет для него одного. Сяо молча сжимал в объятиях. Узы брака — простая формальность. Они даже не отмечали, не носили колец. Музыкант вплетал в косы ленты, что на местном означало девичью занятость, его супруг перевязывал правое запястье тонкой нитью — её сплёл Венти по науке одной женщины. Они были счастливы в одиноком домишке на окраине жизни. Путешествовали рука об руку, одна пара рождала переливы, пальцы скользили по древку, одна догоняла вторую, отвечала, играясь нотными партиями, вторая пара держала металл оружия и щит. Он встанет вперёд, он разберётся. Защитит, укроет в дождь, а Венти выбежит под него и утянет за собой. Тонкие изгибы, танец на мокром песке. Подставлял щёки ливню, откровенно наслаждался дарованной свободой. Кто мог подумать, что они так сойдутся? Сяо вытащит его, высушит, укутывая в большое махровое полотенце. Венти всё ещё будет петь, тяжело сказать к чему у него талант больше. Сяо привык не думать и не спрашивать, партнёр всё расскажет в новой мелодии на незнакомом инструменте. Все они, будто звери, тянулись к родному. Тому, кто мог парой движений ввести в транс. И продолжит, и надавит так, что не двинуться. Сяо казалось он привык, но застывал, как в первый раз. Не мог наслушаться, насмотреться. Погибающее светило, его кровь пропитала облака, станцует на щеках молодого дарования. Игра света, а крылья на миг блеснули, зашуршали перья. Сяо улыбнулся, не скрывая.