не виноваты планеты

      Глеб стоит на балконе в одной футболке, и пялится на унылые городские пейзажи. Небо над пятиэтажками спустилось так низко, что в мозгу свербит ассоциацией - ещё немного, и их всех просто нахуй расплющит. Усмехается этой мысли и разгоняет её дальше у себя в голове с мрачной иронией. В итоге приходит к выводу, что это не самая плохая кончина для серой земной жизни в Петербурге.       В лицо лупит ветер, сдувая истлевший пепел с кончика зажженной сигареты, про которую за всем этим бардаком в мыслях совсем забыл. Ещё чуть-чуть и пальцы обожжёт, потому что огонь сожрал всё до самого фильтра.       Сообщение в телеге набирает одной рукой:       Куда вчера пропала?       Соня:       Ты чуть не склеил ласты у меня на квартире и спрашиваешь, куда пропала? В бега бросилась, чтоб меня за твоё убийство не приняли       Глеб:       Смешно       Но мусора все равно тебя из под земли достали бы, если б я реально там скопытился. Но подружке твоей спасибо. Что живой       Вторя уебищному смеющемуся смайлику в конце сообщения, думает с неуместно весёлым оттенком, что вот, дескать, молодец братишка, обзавёлся полезным знакомством. Будет теперь кому бренное тело твоё откачивать после очередного алкогольного трипа вместо всех этих ваших наркушек. Сам себя и осаждает, что наверное, это не те знакомства, которыми стоит гордиться...       Соня:       Можешь занести ей шоколадку. Деньгами все равно не возьмёт, мисс честолюбие       Глеб:       Она че, святая? К таким уебкам, как я, среди ночи срываться ещё и задаром?       Соня:       Не парься, у неё синдром спасателя. Или просто ебанутая на всю голову. Думаешь, зачем в мед пошла?       Глеб:       Ладно, похуй.       На самом деле, Глебу не похуй. Где-то на периферии мельтешит ненавязчиво мысль, что девчонка-то жизнь ему спасла. То, что от неё осталось в его распоряжении. А он даже имени её не знает. В памяти только подтёртые ластиком сознания детали — глаза сонные, футболка растянутая, стащенная сто процентов из чужого гардероба, потому что даже для оверсайза на ней она была слишком огромной, копна кудрей на голове — не таких как у него, её крупными волнами спускались до плеч и со сна торчали в разные стороны — и атлантическое спокойствие в голосе. Как будто только и делает, что бухариков с того света возвращает каждый день.       Глеб:       Встретимся сегодня?       Соня:       Не получится. Как-нибудь в другой раз.       Он, если уж быть честным с самим собой, предполагал такой ответ. В памяти с трудом находились воспоминания из вчерашнего вечера, но он отчетливо помнил крики и ругань, с которыми Соня встретила его на пороге своего дома. Что-то ещё про то, как она заебалась. Отвергнутые поцелуи, за которыми он, едва стоя на ногах, тянулся.       Трясёт головой, чтобы снять все эти мысли с бесконечного репита. Только они, сука, никак не хотели исчезать. Повторялись, как бегущая строка по подкорке. Варили его в этом дерьме, будто он ещё не дошёл до нужной кондиции самоуничижения.       Окончательно продрогнув на балконе, возвращается в комнату. Падает на кровать, пялясь в расфокусе, как по периметру потолка светодиодная лента токсичным розовым в глаза бьёт, затем сменяется на синий, и от этого ебучего светоаттракциона рябит в глазах и начинает тошнить. Руками по лицу ведёт, чтобы стряхнуть с себя это мерзотное чувство. Но оказывается, что дело не только в этом.       Мысли продолжают лезть в голову с упорством камаза, несущегося в стену. А ты в нём обездвиженный пассажир, не пристёгнутый и вообще в душе не ебёшь, как эту махину десятитонную остановить. Вот так, сука, ищешь какие-то смыслы почти тридцать лет, а в конце ясно осознаешь, что вся твоя жизнь в итоге сводится к какому-то дерьму.       Замыкается на том, что девчонке с ростом метр с крепкой и лицом ребёнка приходится тащить его, бухого идиота в полтора раза больше неё, на себе до кровати и возвращать с того света его бренную душу.       Утром ещё смотрела так. С какой-то нечитаемой эмоцией в глазах. Осуждала, наверное... Да точно осуждала. Интонации голоса кристаллами льда под самую кожу впивались. Так, что мурашки до сих пор по позвоночнику от воспоминаний.       Сколько раз Глеб уже всё это видел. Как же ему всё это осточертело.       Может пора выбить себе на лбу лаконичное «еблан» и ходить так по свету, чтобы все с первого взгляда осознавали, на что подпишутся, если сделают ещё хотя бы пару шагов ему навстречу? Если просто так с первого взгляда непонятно.

***

      Он забивает на всё. Игнорирует сыпящиеся в соцсетях сообщения, приглашения на вписки, а под конец дня просто вырубает телефон, кидая его куда-то в кучу подушек на диване.       За окном дождь хлещет уже несколько дней кряду, как будто где-то там прорвался бесконечный резервуар с водой. Глеба, под стать унынию на улице, кроет изнутри. Становится кристально похуй на всё. На этот город с давящим небом, на людей, ходящих по его улицам и, возможно, вспоминающих о нём время от времени...       Знать бы хотелось, какими словами. Наверняка, те, кто знали его чуть ближе, чем просто голос на треках, старались и вовсе не упоминать его имя. Губы кривили в отвращении. Фыркали пренебрежительно, возводя глаза к небу и прося своего несуществующего бога, чтобы больше не сводил их на одной дороге.       Такой вот он. Слепленный, как Франкенштейн, из пороков, зависимостей, сигаретного дыма, от которого квартира уже не успевала проветриваться, и разноцветных стекляшек пустых бутылок, разбросанных по всей квартире. Обреченный тлеть бесконечно в тюрьме собственных мыслей. Разбиваться в лепёшку, чтобы донести эти мысли в свет, сделать так, чтобы хоть кто-то выкупил. И в итоге всё равно оставаться на дне. В гордом, мать его, одиночестве.       Чего в нём гордого, Глеб даже сам для себя решить не может. На ум приходят совсем другие эпитеты, и они больше про ненависть и никчемность, чем про внутреннюю силу.       Откровенно говоря, он просто заебался тащить всё это. Многолетний груз с каждым шагом, с каждым вдохом, каждым глотком из вскрытой только что бутылки — уже второй за сегодня — становился только тяжелее. И где же, черт подери, та точка на карте, тот привал, куда можно скинуть всё это добро и просто идти дальше. С легкими головой и телом. Не обременённым демонами, злобно скалящими зубы из каждого тёмного уголка.       «Твой этот Глеб сам себя в могилу сводит», - звучит как будто из недр подсознания или из-под слоя ваты, смутно знакомым, но не определяемым доподлинно голосом. Кто-то правда говорил ему об этом? А он что? Он смеялся этому человеку в лицо? Подтверждая на серьёзных щах, что на самом деле, это его продуманный до мелочей план. Затянувшееся по какой-то непонятной, форс-мажорной причине самоубийство. Память плохо поддаётся его усилиям, и следующий глоток вина стирает до последней запятой весь этот эпизод из его головы.       В первый день дома он пообещал себе не пить больше. Но мнимое просветление от осознания близости пиздеца, с которым могла закончиться и его жизнь, теряет весь свой свет и даже намёк на то, что он, свет этот, там когда-то был.       Нужно было лишь признать самому себе. Света нет. И надежды тоже. Лампочка внутри перегорела и некому прийти и поменять её.