не виноваты планеты

      Глеб чувствует себя распятым на стрелке метронома, скачущей туда-сюда с частотой двести пятьдесят ударов в минуту. Когда заканчиваются концерты и фестивали - появляется слишком много времени свободного. Чтобы сидеть и думать. Копаться в мыслях собственных как руками в сырой промёрзшей земле. Менять полярности по щелчку пальцев, и мучительно хвататься за голову, когда от этой ебучей карусели начинает кружиться голова. Всё то, что по тёмным углам в подсознании пряталось - оставляемое без внимания за ворохом дел, которые надо сделать и вопросов, которые надо решить - почувствовав, что сцена освободилась, выползало на первый план.        У Глеба за душой - руины. Груды камня, песка и стекла. Он посреди них мрачной безликой тенью бродит, в тёмные углы заглядывает, всё ищет что-то. Спасение ли? Его спасение - истина на дне бокала. Которого по счёту - эмпирически выяснить пока не получилось, хотя он отчаянно движется к этой цели. Его спасение - в цепляющих за душу строчках, которыми он делится в своих песнях. В поисках той же истины, если уж на то пошло.       Однажды в его руинах каким-то невообразимым образом появляется Кира. Ураганом, бурей, каким-то ебаным цунами. Многогранная, сострадающая, сильная Кира. Светлая. Со своими руинами, старательно склеенными на клей и синюю изоленту. Ранами, заклеенными пластырями. Она со своим персональным адом справилась, а он на её фоне чувствует себя слабаком безвольным. И тянется за ней, как за путеводной нитью, подспудно задыхаясь от страха, что после очередного шага эта нить лопнет в его пальцах.       В голове сплошные противоречия. Бесконечные “что, если…”.       Что, если устанет также от его вечных срывов? Устанет терпеть. Проклянёт тот день, когда подалась впервые навстречу. Когда за руку взяла, чтобы из темного леса вывести, в котором он блуждал потерянно.       Что, если, выведя его к свету, решит, что этого достаточно? Что миссия выполнена. Что он спасён и может продолжать существовать дальше, а ей пора к кому-то ещё, кто в помощи её нуждается.       Что, если она вообще к нему ничего не чувствует?       Он же читал, блять, однажды про этот ебучий синдром спасателя. Просто ебнуло в голову, пока среди ночи в такси домой ехал. Листал поисковую выдачу в гугле, вникал в заумные психологические посылы. Находил в строчках отражения реальности. Понимал, что для неё он сам, наверное, как очередной квест повышенного уровня сложности. И как только всё закончится, уйдёт навсегда, лишь последним взглядом плоды своих стараний удостоив.       Не думать об этом удавалось едва ли. И только в те моменты, когда весь хаос мыслей тонул под толщей крепкого алкоголя в желудке. Поэтому он снова напивается. Останавливать сейчас уже нечему. До этого держали обязательства - перед группой, менеджментом, организаторами. Перед слушателями, которые покупали билеты на концерт. Он не мог позволить себе проебаться перед таким количеством людей. А теперь получается - может. Тормоза срывает окончательно.       Пьёт, пока навязчивые мысли не исчезают из головы, а знакомые, смотрящие с укором и осуждением глаза - изнутри век, где высечены были, казалось, намертво. Пока мир не становится прост и понятен. Без мучительных самокопаний и прочей лирической поеботы, которую так любил его изначально поломанный в своем механизме мозг. Сначала он пьёт один, потом таскается по спонтанным впискам, где сплошь - незнакомые лица. И это самое прекрасное ощущение - никто не скажет потом в глаза, какой он мудак и как проебать умудрился всё хорошее, что имел.       Просыпаться на незнакомых хатах после третьего раза входит в привычку. Кочует по ним неприкаянной душой, забывая лица, случайные разговоры, чужие руки - обнимающие, чужие губы - целующие. Растворяясь. Себя теряя.       Телефон на беззвучном - последняя связь с внешним миром и та мёртвым грузом в кармане. Прячет все непрослушанные на автоответчике - вопросительные, тревожные, обеспокоенные. Прячет десятки уведомлений в чатах. Прячет всё.              Реальность съеживается до масштабов квартиры, за её пределами словно вовсе ничего не существует. Есть тени-люди, сливающиеся в одно сплошное месиво своими словами, руками, телами, и есть он - такая же тень. Без лица и имени. Без ничего.       Как добирается домой - вспомнить уже не может. Что за девушка приезжает с ним - тоже. Ни имени не помнит, ни как вообще заобщались, о чём разговаривали. А разговаривали ли вообще? Она пьяна не меньше него, лезет с поцелуями прямо в лифте, губами мажет по щекам, подбородку и шее. Руками цепляется за плечи, чтобы не упасть, но он в таком состоянии та ещё неустойчивая опора - прислоняется к стене кабинки, чтобы не проиграть позорно схватку с законами физики.       Мир вокруг шаткий и нечёткий. Замочная скважина как игольное ушко - с ключом копошится сквозь мат и пьяные смешки несколько минут. В прихожей валится прямо на пол, утягивая за собой безымянную попутчицу.       В густом мраке лица не разглядеть, тянется наощупь. Слышит только дыхание тяжелое и глуповатый смех, слишком громкий для тишины квартиры и его кристально пустого разума. По ушам ездит неприятно, но забывается мгновенно.       - Интригующее начало, - шепчут ему в самое ухо, щекоча кожу дыханием и прядями волос, - но может переберемся в более удобное место?       Глеб мычит что-то неразборчивое, но с оттенком согласия. Верхнюю одежду с себя стаскивает, обувь. Оставляет все это добро кучей лежать прямо у двери. Гостью, держа за талию, ведёт сразу в спальню. Она вряд ли рассчитывала на что-то другое, уходя с ним со вписки, а он и подавно. Нормы морали и нравственности в пьяном мозгу стерлись до пустых, зияющих дыр. Дыры эти заполнялись хаотичными прикосновениями - теплыми пальцами, расстёгивающими пуговицы его рубашки и сразу же скользящими по коже вниз, к ремню на джинсах.       Он улыбается вмазанно, на локтях приподнимается и тянется вперёд, чтобы губами по всем оголённым участкам тела пройтись. Комнату даже в темноте кружит каким-то бешеным вальсом, и он просто прикрывает веки, отрезая себе зрительный контакт с реальностью. Сдаваясь, падает спиной на подушки.       Девушка выцеловывает на торсе влажную дорожку снизу вверх, льнёт всем телом. Он к волосам её тянется, в кулак на затылке сжимая, срывая с губ протяжный стон. Беспорядочный стук в дверь звучит инородно и чуждо. Глеб не сразу понимает, что стучат к нему.       - Откроешь? - вскользь между непрекращающимися поцелуями.       - Похуй.       Рывком оказывается сверху, оглаживает пальцами края чёрного кружева, скрывающего грудь. Лямки с плеч спускает, тянется припасть губами к разгоряченной коже, но стук повторяется вновь, ещё более настойчивый.       Да кого ж там, блять, принесло среди ночи?       С кровати он буквально скатывается. Держась за стены, которые всё равно предательски расплываются перед глазами, двигается к прихожей. Путь по ощущениям занимает чуть больше вечности. Желание послать нахуй всех незваных гостей восходит в абсолют.       От яркого света в парадной слепит нещадно и перед глазами пляшут тёмные пятна. Приходится долго моргать, чтобы наконец разглядеть перед собой знакомую физиономию.       - Вот и нашлась наша пропажа. В целости и можно сказать, что сохранности. Готовенький уже правда, - возвещает Серафим, взглядом с ног до головы окидывая Глеба. - Где был, голубчик? - Пиздит в свой привычной манере много и не совсем по делу. Обычно это располагает к себе и тянет языками сцепиться в разговорах за жизнь, но явно не сегодня. Сегодня просто бесит.       - Ты за этим приехал? - слова даются уже с большим трудом, превращаются в слабо распознаваемое месиво. Он сам уже напоминает лишь аморфную массу, бывшую человеком когда-то давно и уже забывшую, что это такое. На ногах то стоит только благодаря дверному косяку.       - А хуле ты звонки игноришь? Так бы не приехал.       - Телефон… - свободной рукой неопределённо в воздухе машет, долго думая над продолжением фразы. - Сел. - А сам даже не уверен, что не проебал его где-то на множестве чьих-то чужих квартир и баров.       - Три дня назад?       - Бля, да че доебался? Ебёт, что ли? - начинает раздражаться. От ебучих лампочек, долбящих в глаза. От громкого голоса, ездящего катком по ушам. От тупых вопросов, на которые не находится, что ответить.       - Ебёт, братишка. И не меня одного, - за плечо себе кивает, и только в этот момент из-за фигуры друга появляется ещё одна. До этого молчаливо наблюдающая позади. Кира стоит за спиной Сидорина, словно боясь показаться на глаза. Глеб смотрит на лицо, которое долго и старательно вытравливал из памяти, и сердце в грудной клетке гулко делает ебоньк. Миссия, казавшаяся успешно завершённой, заканчивается фатальным “потрачено”. Проёбано даже.       Она не говорит ничего, но взглядом пристальным словно под самую кожу забирается. Глебу дверь захлопнуть хочется прямо перед ночными визитёрами. Нахуй они вообще припёрлись? Каким-то нотации читать пытаются, в участие играют. Не вызывает ничего - ни стыда, ни чувства вины - одно только отвращение. Ощущение грязное и липкое, что ворвались бесцеремонно в его беспорядочно выстроенный в подобие порядка хаос. Хочется оградиться, защититься, прогнать ко всем чертям. Только ни одного слова сказать не может, всё ещё безмолвно сражаясь со взглядом напротив. Все это где-то в глубине сознания бушует, а на поверхность пробраться, стать руководством к действию - никак.       На попытку гостей войти внутрь не сопротивляется - покорно прижимается к стене, освобождая место в проходе. В теле тяжесть дикая, голова словно ватой набита, поэтому единственное что остаётся - выбрать путь наименьшего сопротивления. Хер забить в надежде, что почувствуют сами - им здесь не рады. И свалят обратно туда, откуда пришли.       Чуда не случается.       Чужое вмешательство в его личное пространство бесцеремонно-дерзкое, даже грубое. Его утягивают вглубь квартиры, доводят до дивана в гостиной практически без его участия. От яркого верхнего света глаза себе хочется выцарапать, он с мучительным стоном прячет лицо в ладонях, складываясь почти пополам. Эти двое о чем-то между собой переговариваются, но Глебу не разобрать совсем - в ушах шумит, как будто он под водой.       Удерживать тело, ставшее по ощущениям тонны на три тяжелее, уже нет никаких сил, и он валится на бок. Диван, обычно неудобный, регулярно проклинаемый за ебучие пружины, в самый неподходящий момент впивающиеся в спину, становится вдруг самым прекрасным местом на планете.       Но и забыться сном ему не дают. Усаживают снова. В руки кружку суют, помогают к губами поднести, заставляют пить. Нечто непонятное, вязкое как кисель и с мерзким химическим привкусом. Хочется выплюнуть, отвернуться, но чужие руки настойчивы, а его собственные обессилены. Голос над ухом просящий, по имени его зовет. У него мурашки по загривку от того, как он звучит.       Взглядом расфокусированным мажет по комнате. Через дверной проём видно, как Серафим под локоть ведёт девушку в сторону прихожей. Глеб успел уже начисто про неё забыть. Когда они скрываются из виду, забывает повторно, как будто кто-то ластиком трёт в режиме реального времени.       Оборачивается на Киру, сидящую рядом. Сказать что-то хочется, но тело предаёт в очередной раз, потому что язык во рту не шевелится даже. Выходит только какое-то невнятное мычание. Веки тяжелые, как свинцом налитые. Глебу этой тяжести сопротивляться становится всё труднее. В этот раз лечь ему не мешают. Никто не лезет с руками, словами, вопросами, и он сдаётся подступающему со всех сторон мраку забытия.