не виноваты планеты

      Внешний мир, не стоявший на месте всё это время, принимает её холодно и без особого энтузиазма. Рутина возвращается, а вместе с ней - гора обязательств, которые Кира накопила за время вынужденного отсутствия.       Липовая справка о болезни отсрочила попадание в списки на отчисление. Едва ли это радовало Киру, которая расценивала подобную милость лишь как спасение от долгих родительских нравоучений. То, что молва о её прогулах по преподавательским и другим сарафанным каналам не дошла до семьи до сих пор - казалось чудом. Минус одна головная боль. Помимо неё, впрочем, оставалось ещё предостаточно поводов.       Как она до сих пор стоит на ногах, спустя все эти дни - с пущенным коту под хвост режимом, практически полным отсутствием сна и потерей ориентации по числам месяца и дням недели - оставалось только догадываться. События мешались в одну сплошную кашу. Подобие сна на лекциях, подобие учёбы на дежурствах, которые к концу месяца грозились натурально свести с ума своим количеством. Подобие жизни.       С последней смены её благородно выпинывают за два часа до её официального завершения. Видят же прекрасно - и тёмные тени под глазами, и затравленный взгляд, и то, как титульные листы историй болезни перепечатывает по нескольку раз из-за глупых опечаток. Про язвительные комментарии от дежурных врачей, которым приходится повторять свои слова по несколько раз, можно умолчать - сил не оставалось даже чтобы беззлобно ворчать на них себе под нос.       В такси проваливается в полудрёму, едва прислонившись виском к прохладному стеклу. На зов и рядовое “всё, приехали” глаза еле продирает. Чуть не забывает рюкзак в салоне, растерянно оглядываясь на голос водителя, не сразу понимая, чего тот от неё хочет.       Один неоспоримый плюс в таком состоянии тоже находится - возможно, у бессонницы не найдётся сил противостоять этой дикой усталости. Она надеялась на это изо всех оставшихся в её организме сил, пока поднималась на лифте вверх и шаркала тяжелыми ботинками в сторону квартиры.       Через запотевшие от теплого воздуха стекла очков, сперва разглядела тёмное пятно. Оно, пятно это, приобрело вполне себе человеческие очертания, когда Кира, нахмурившись, стянула с носа оправу. Человека идентифицирует быстрее на интуитивном уровне. Ещё даже до того, как подойдёт достаточно близко, чтобы узнать в лицо.       Глеб сидит прямо на полу, прислонившись спиной к двери и вытянув ноги через всю площадку. Вскакивает, как только замечает Киру.       - Только не говори мне, что ты тут всю ночь просидел, - произносит она с мольбой в голосе, подходя ближе.       - Не всю, - кивает головой, но в ответе отчетливо проглядывается продолжение, которое звучит примерно как “но большую её часть”. - Но мне уже три раза грозились вызвать полицию.       - Боже, - тянет сдавленно, в голове прикидывая, какие теперь картинки складываются про неё в соседских головах. Не то чтобы их мнение сильно волновало её, но становится предметом старушечьих обсуждений в лифте никогда не было её заветной мечтой. - Мог бы написать хотя бы. Я в ночь работала.       - Подумал, что могу сделать сюрприз. - Глеб руками разводит и тихо посмеивается каким-то своим мыслям. - Сделал, получается.       - Не то слово. Все соседские сплетни на ближайшую неделю точно наши, - улыбка выходит вымученной и усталой. Единственное, на что её хватает.       - Да забей. Попиздят и забудут, хуле им. - Он выглядит поразительно свежо для человека, просидевшего под дверью черт знает сколько времени. И пахнет, на счастье, не алкоголем, а привычным древесным парфюмом и ещё немного сигаретами. Кира про себя радуется тому, что он смог вернуть себе прежний облик. Видеть его таким… приятно. Видеть его таким… нравится.       Она качает головой, мол, пофиг на всех них. Тянет руки в карманы, чтобы отыскать ключи.       - Так ты просто приехал или хотел что-то? - всё-таки интересуется Кира, глядя как Глеб застыл напротив.       - Тебя не видно уже сколько времени, вот решил, так сказать, проведать. А то игноришь всех, не появляешься.       Хочется возразить, что не игнорит. Но это не совсем правда. Правда в том, что времени действительно нет ни на тусовки ходить, ни пускаться в длинные диалоги в чатах на какие-то всратые темы. Но за этим было ещё одно намерение, которое не хотелось напоказ выставлять. Наладить дистанцию, как и задумывала изначально, как убеждала себя бессонными ночами, вороша в голове мысли, чувства и отголоски болезненного прошлого. Не уйти окончательно в подполье. Не кидать Глеба истерично в чс, как некоторые решают подобного рода проблемы. Сделать вид, что просто общение постепенно сходит на нет. Само собой. Не потому что она того хочет, а просто вот обстоятельства так вот сложились, не в их пользу.       Не учла одного - он адрес её прекрасно знал. И на этот вопрос он тоже, видимо, имел свои взгляды.       - Отдаю кармические долги за неделю проёбов, - неловко ведёт плечами, потому что к этому разговору она не готовилась. Он вновь умудрялся застать её врасплох с такой поразительной лёгкостью.       - Спасаю свою жопу от отчисления и от увольнения. Можно сказать, живу на работе - сегодня вот поспать домой отпустили великодушно. - Пытается шутить, чтобы серьёзность зарождающегося разговора не так пугала. Выходит странно и невпопад. И слова колючками встают поперёк горла. Неприятно сосёт под ложечкой от волнения и тревоги.       А ещё они так-то до сих на площадке стоят, как два дурачка. Хотя ключи она уже достала. И они позвякивают, когда Кира перебирает их в руках нервно. Подобие антистресса, только ни черта не работает. Но хоть руки занимает.       - Просто мне в какой-то момент показалось, что ты это... ну, из-за меня, короче, морозишься. - Видно, что он тоже мнётся. Задумчиво затылок чешет и смотрит куда-то себе под ноги. Неловкость этого разговора уже не помещается в пределах тесного коридора. Давит со всех сторон, будто сплющить хочет.       И тело лихорадочно горит. Хотя, наверное, просто в верхней одежде стало слишком жарко стоять в помещении. Ей хочется верить в это объяснение.       Из-за тебя, - вопит внутренний голос. Потому что так и есть. Из-за него все эти нервы. Из-за него пропущенные пары, проебанные смены. Из-за него приходится снова загружать себя под завязку делами, просто чтобы не думать. Чтобы не сомневаться в том, что поступила правильно, выбрав держаться подальше. Чтобы не давать себе тянуться навстречу. Потому что хотелось. Так хотелось, что аж до галопов сердечного ритма и сбитого дыхания. До дрожи в кончиках пальцев. До воображения, дорисовывающего знакомые черты лица в незнакомцах, случайно встреченных в метро или на улице.       Почему так тянуло делать то, чего нельзя? Почему так под кожу въелся? Как так получилось, что натоптали, наследили грязными следами по душам друг друга? Да так, что теперь уже никакими отбеливателями не вывести.       - Я правда в запаре, - уходит от прямого ответа, глаза вниз опускает. - Так что тут не до тусовок. Дома поспать - и то за счастье будет.       - То есть всё ок? Между нами, - слова из него тоже выходят с трудом. Скомкано как-то. Сдавленно. То, как не смотрят друг на друга специально - даже забавно, хотя и отдаёт полынной горечью где-то в районе солнечного сплетения.       Он смелее её во сто крат. Не боится этого “между нами”, от которого у Киры сердце колотится гулко и неровно. Или просто способен преодолеть свой страх. Кто ж его знает. А Кира понять не может, когда оба они - по отдельности - вдруг превратились в нечто, именуемое “мы”. Не говорили же никогда напрямую. Не обсуждали. Рядом были просто, не в то время и не в том месте. Как-то помогали, слушали, обнимали.       Она молчит, взглядом впившись в розу на шее напротив..       - Кир? - зовёт, напоминая о своём существовании. Шагает навстречу, прохладной ладонью касаясь пылающей щеки.       Её разрывает на части от противостояния холодного рассудка и лихорадочного желания; того, что “нужно” и того, что “хочется”. Губы обветренные кусает, вскрывая мелкие ранки. Они ноют неприятно, но внутри всё ноет во много раз сильнее. Чувствует себя как тогда, перед баром, где он по-юношески пылко целовал её в первый раз. Растерянной, сбитой с толку, не знающей, куда деть руки, куда смотреть и что говорить. Только сейчас клубок чувств закрутился куда плотнее - оброс новыми витками, спутался ещё сильнее.       - Я не знаю, Глеб, - наконец выдает с придыханием, руки в кулаки сжимая. Дыша чаще. - Мне надо разобраться.       - Разобраться с чем? - за подбородок лицо её чуть приподнимает, так, чтобы взгляд поймать. Она в них видит спокойствие и гибельную нежность какую-то. Невыносимый коктейль.       - С тем, что происходит между нами, - на одном дыхании, чтобы не думать долго, не подбирать слова, не передумать. Решается за мгновение буквально. Как перед шагом в пропасть. Но соль в другом. Она первый шаг в эту пропасть уже сделала. Когда впервые приблизилась сама и позволила ему оказаться ближе. Когда на кухне сидели и за жизнь и смерть базарили, когда поздней ночью откровенничали в машине, а потом - на крыше на закате, а потом ещё - пьяные у него дома. Она уже летела в эту пропасть тогда. И летит всё ещё, продолжая искать какие-то разумные доводы, почему не может принять протянутую ей руку помощи. Почему нет? Вдвоём ведь не так страшно разбиться в итоге. - Что я чувствую к тебе.       Она настолько долго в этих мыслях варилась, что озвучивать их внезапно так легко. Она прокручивала их сотню тысяч раз, а теперь вот в сто тысяч первый - только вслух.       - И как это соотносится с тем, что чувствуешь ты. И как себя ведёшь… Сначала целоваться лезешь, потом напиваешься вусмерть и водишь каких-то незнакомых девушек к себе домой. Потом под моей дверью ночуешь. У меня просто ломается мозг от этих противоречий, понимаешь? - У неё своих-то внутренних противоречий - вагон и маленькая тележка. Предрассудков, предостережений. Страхов. Что они просто сломают друг друга, если будут вместе, сотрут в пепел и прах. Что она растворится в нём, потеряет вновь себя. Что он совсем в другом нуждается, наверное. Поэтому и решила в итоге держаться подальше. Не искушать судьбу. Не искушать его и себя. Потому что тянуло ведь. Так неистово сильно. - Я не понимаю тебя, и это сводит меня с ума. Не понимаю, чего ты хочешь.       - Я постараюсь упростить.       Его рука перемещается на затылок, тянет к себе мягко, но властно. Его губы сцеловывают рваный выдох и металлический привкус с её губ. Пальцы путаются в волосах, чуть сжимая.       Его так хочется обнимать. Закрывать собой от жестокого мира, жестоких людей, жестокой судьбы. Быть рядом и вести за собой к свету. Быть этим светом.       Друг от друга отрываются только когда оба начинают задыхаться. Бешено воздух ртом хватают, смотря глаза в глаза и дальше - в самую душу.       - Я думал дохуя перед тем, как прийти. В башке прокручивал всё. - Ладонями лицо обхватывает, наклоняется ближе, почти соприкасаясь кончиком своего носа с её. - Ты рядом была тогда, когда никого не было. Когда все крест на мне поставили уже. Когда уже даже я сам поверил в то, что безнадёжен. А ты все равно не ушла. - Он говорит-говорит-говорит, а Кира забывает, как дышать. Стоит и смотрит. - И я понял, что не должен тебя проебать. Я вёл себя как мудак, но прошу, дай мне шанс исправиться.       Она вместо ответа сама тянется к его губам. Руки вокруг шеи обвивает, вставая на носочки. Чувствует, как узел в груди слабеет, отпускает из тисков загнанное долгими ночными размышлениями сердце. Клубок хаотичных мыслей и ощущений распутывается.       Где-то наверху хлопает дверь. Шаги на лестнице заставляют её отстраниться, лицом в грудь Глеба уткнуться, пряча горящие щеки. Краем глаза видит соседа, проходящего мимо, окинувшего их безразличным взглядом и отправившегося восвояси. Всё равно смущается, как будто их поймали на чём-то непотребном. Не двигается, пока звук шагов окончательно не затих. Смеётся, чувствуя, как на душе вдруг легко-легко стало.              Вдвоём и правда не так страшно.