И пусть она длится вечно.

Под тусклыми керосиновыми лампами его лицо кажется изнемождённым, бледным и потерявшим всякую жизненную искру; зеленоватые глаза выжидающе следят за крепкой плотной спиной лейтенанта, блуждающего по комнате туда и обратно уже около минуты. На нём армейские штаны, слегка спадающие с исхудавших бедёр, от живота до паха видны две яркие полосы мышц и таза: заметив, что взгляд лежащего на постели офицера прикован к его нижней части, парень неловко кривит губы. - Это всегда так сложно? - гулко раздаётся голос, а длинные израненные пальцы сметают со лба тёмную волнистую от влаги комнаты чёлку. - С тобой впервые. - объясняется лейтенант, потирая лицо ладонью и оставляя на мужчине очередной изголодавшийся взгляд. То ли всё дело в его страхе перед новым, то ли в потерявшейся внутри груди любви, что так долго трепала нервы и в итоге испуганно забилась в угол. Или в болезненном виде офицера, что лежит перед ним совершенно свободный и готовый - именно он попросил об этом. Никто никого не заставляет. Об этом он решает сообщить и лейтенанту, который целую минуту проводит на ногах, пусто утеряв взгляд где-то в раскрытом окне. - Рассматриваешь церковь? - уже раздраженно интересуется мужчина, привставая с кровати, с которой сразу ссыпается скрип, - ты не хочешь уже хоть что-нибудь сделать? - Рон... - выдыхает солдат, фыркая и сморщивая нос от такого же смятения, - сказал же - сложно! - Значит не так уж и нужно! - вальяжно пошатнувшись, офицер идёт на балкон, закрывая за собой дверь и с унынием закуривает, тут же выкуривая треть белой смятой сигареты. После окончания войны он заметил, что лицо потеряло былую привлекательность: глаза стали огромными - ушла молодая плотность, покинула юношеская счастливая улыбка. Появились рваные морщинки, грубая щетина и очерченный подбородок. Волосы выбились из пробора и ссыпались на лоб, заставляя раздраженно дёрнуть головой и вернуть их в привычное место; пальцы дрожали от ледяного холода на улице. В Австрии просто невиданной красоты ночи, но такие морозные, что неволей задумаешься - почему именно здесь? - Прости меня, - раздаётся мягко за спиной, на что офицер показывает, дёрнув плечами, что ему уже нет дела, - Рон... - Хватит звать по имени. - шикнул мужчина. Он кусал припухшие губы и жадно тянул дым, бесстрастно выдыхая его обратно. Привычка никак не отпускала. Он хотел было вытянуть из избитой пачки уже вторую полоску, но его остановило мягкое прикосновение чужих губ к изгибу шеи. Мелкие мурашки от холода, смешанного с людским теплом, заставили закрыть пачку и глаза. - Пойдём, тут холодно... - произнёс он себе под нос, выходя в квартиру и ожидая в ней лейтенанта. Их взгляды, понурые и опустошённые, вновь пересеклись: почему им так сложно, так немыслимо тяжело сделать хоть что-то? Почему там, в болезнях, ослеплённые и полумёртвые, ищущие победы, уязвимые и сильные одновременно, они могли мечтать ночами напролёт о близости, что доступна сейчас, но недостижима физически. Опустошённость и вина во взгляде молодого лейтенанта, чьё лицо изранено войной, пересечены непоколебимым желанием. Вот так - легко и просто, словно лезвием по тонким кожным покровам. - Иди ко мне... - просит единожды офицер, усаживаясь на край постели и призывая солдата подойти ближе. Он был более сбитый, крупный и достаточно выносливый, тем поначалу и привлёк - и только потом раскрылся как чудесный, смелый и бесстрашный воин. Русые волосы аккуратно отросли и спали мелкими прядками на широкий лоб, что в тонких морщинах с самого начала. - И как мне тебя называть...? - без эмоций спрашивает парень, наклоняя голову и выжидающе глядя в глаза напротив, - по фамилии? - Зови как вздумается, - кивает мужчина, - я просто устал, Липтон. - Я понимаю. Очередное начало - и снова откуда-то выплёскивающаяся через края вина. Обжигающая горло и все внутренности до тупой боли в затылке. - Ложись рядом... Рональд Спирс, уставший до слёз, но ни разу их не показавший, двигается к стене и глухо выдыхает себе в локоть; ему мерещится, что перед глазами пляшут знакомые вспышки от разлетающихся вокруг осколков. Пыль, грязь, кровь, внутренности - гниющие тела, ледяная корка, покрывающая землю - грубое лезвие, которым можно брить лицо. Зажмурившись, офицер сдерживает в груди опостылевшее рычание, приглушая его стиснутыми зубами и шершавой ладонью, которая успокаивающе дотрагивается до плеча в жесте, который они про себя называли "Спокойной ночи". Скрипучая кровать прогинается под вторым мужским телом, когда Карвуд Липтон укладывается позади Спирса и настойчиво обвивает стройную талию, утягивая к себе. Пусть грубо и беспардонно - за то честно и с желанием помочь. Он обнимает его, прижав большую ладонь к груди, в которой испуганно бьётся сердце в паническом припадке. Воющий ветер за окнами скрывает вой человеческий - убитая душа в поисках покоя требует от него разрядки. Требует выпустить наружу всю боль, агонию и апатию. Липтон едва ли признаёт, что его подбородок дрожит от страха, разливающегося по телу впервые за долгое время после окончания войны. Вторая его рука убирает волосы с мокрого лба офицера и кратко трогает его - температуры нет. Такое чувство, что она даже ниже, чем должна быть. - Господи, Рон... - шепчет Липтон, перегоняя во рту слюну, ведь ему жутко хочется пить от волнения, - не вздумай только умереть... - Я не болен, - так же тихо отвечает мужчина, лишь сильнее утягивая голову вниз и подбородком касаясь собственной груди, - просто мне хреново. Кивнув, лейтенант кладёт голову на перьевую подушку и сильнее вжимает тело мужчины к своему. Он трогает его ступню своей, а губами мелко пробегает по позвоночнику, где может дотянуться, чем порождает судорожный выдох Спирса. - Спокойной ночи... - говорит Липтон вслух, втягивая запах табака и мыла, тянущийся за капитаном так тонко и заманчиво, - тебе нужно поспать. Они лежат так несколько минут, никак не в силах провалиться в сон: он никак не находит, а только растворяется в бесконечных мыслях и раздумиях. Спирса отпускает, но это не помогает окунуться в пустоту ночной жизни. Ему не хочется даже разговаривать, но он переворачивается на спину. Липтон убирает руку и смотрит на мужчину, изучая его лицо в тусклом фонарном свете. Керосиновые лампы уже затухли. - Поцелуй меня... - просит Спирс неожиданно легко и едва слышно. Его голос теряется в комнате отголосками непрошенного звука, а в Карвуде Липтоне - удивлённым движением густых бровей. - Мне ещё раз попросить? - спрашивает он всё так же тихо, расщепляя молчание. - Нет... - Карвуд приподнимается, двигаясь ближе и сначала пробно трогая худую скулу - оставляя влажный след. Мужчина приоткрывает губы, ловя чужие; мягко сминает, неожиданно болезненно мыча и трогая Липтона кончиками пальцев. Очерчивая грудь, путаясь в цепочке жетонов. Ветер всё ещё ноет за окном, призывая глушить природные недовольства собственными стонами. Спирс намеренно углубляет поцелуй, невыносимо медленно проводя языком по языку лейтенанта; чувство возбуждения горячей волной протекает по паху и звучно раздаётся в чужой рот стоном. Усталость сменяется зудящей в пальцах нужде. Он обхватывает руками лицо Липтона и жадно бросается за продолжением, приподнимаясь на прохладных от пота простынях. Искаженный свет криво отражается на лицах, чертя последствия войны. Слова не лезут. Их будто нет, словно они и не нужны - всё происходит по инстинктам, по зову и требованию. Липтон нависает сверху, отчётливо целуя офицера и наслаждаясь его возбуждением; стройное тело покрыто матовой плёнкой пота, а грудь тяжело вздымается. - Давай же... - в губы просит он, ударяясь о зубы солдата своими в яростном порыве, - прошу тебя... Теперь слова действуют, как часовой механизм. Отдалившись, парень стаскивает с Спирса одеяло и жадно оббегает глазами принадлежащую ему территорию; этот мужчина, резкий и нагоняющий страх на всю Роту Е, резко стал его любовником. Вот так - сказал бы просто, но нет - они прошли сквозь огонь и воду, чтобы так открыто друг другом владеть. Липтон не умел обращаться с мужчинами. Не умел и с женщинами - всё давалось само собой, без трудностей, но сейчас ему становилось тревожно. Раздевшись, он навис над мужчиной, уперев руку по левую сторону. - Будет больно... - сказал он, словно тот этого не знал. - В этом и суть. Липтон кивнул. Кратко и отрывисто, следом смачивая ладонь вязкой слюной и, сведя брови, проводя рукой по члену, который встал уже достаточно, чтобы продолжать. Спирс умел доводить до исступления одними лишь поцелуями, призывно и без излишеств. Первое движение далось с трудом: толкнувшись аккуратно, но с напором, лейтенант услышал приглушенное рычание, связавшееся в тугой узел вместе с криком. - Не останавливайся, - попросил на выдохе он, но пот уже крупными каплями стекал с волос на лоб и ниже, - не вздумай. Липтону едва ли хотелось; тело успело напрячься и наполниться желанием толкнуться дальше, и делал он это рывками, проникая всё глубже и глубже с каждым разом. Всхлипом по комнате разлетелся стон - рваный, искаженный и болезненный наполовину. Лейтенант лишь жалобно заскулил от удовольствия, продолжая вталкиваться в мужчину и наблюдать за тем, как трепещут ресницы Спирса, как дрожат его губы при каждом шлепке кожи о кожу. Припав губами к приоткрытому рту Рональда, парень целовал его, отдавая в этот момент всё, что так долго копил. Отчаяние, страх, желание и боль. Всё, что тянулось красной линией по их личной карте, очерчивая рубежи и выставляя защиту. Немыслимые ощущения, до этого недоступные, утопают в горле Спирса и душат его, позволяя стонать лишь рваными попытками; руки скользили по плечам Липтона, брались за кожу и впивались ровными короткими ногтями лишь сильнее и болезненнее. Их необычная, непонятная многим связь, была лишь попыткой избавить друг друга от страданий. Пусть Спирс и был на вид бесстрашный, закалённый сражениями солдат, но на самом деле его изнуряла жизнь. Он хотел сбежать. Он хотел укрыться в глухой степи, остаться лишь воспоминанием, но глядя в глаза Карвуда Липтона - прятался в них. Искал там покой, который медленно тянул секунду за секундой. Мягкими губами открывая чужие, проникая просящим ласки языком, он отчужденно вымаливал у него ещё немного времени. Просто несколько минут. Просто ещё одну ночь. И пусть она длится вечность.