Спокойной ночи, мое небо (Night, my Sky)

Было так темно. Тело Нила болело от каждого прерывистого вдоха, и его глаза едва могли оставаться открытыми, и все же все, о чем он мог думать, это о том, что он хотел бы увидеть небо в последний раз. Его собственная тьма — искаженная версия. Рико сделал предложение еще до того, как все это началось, а Нил его отшил. Но он все равно не хотел типичного небесно-голубого цвета, который был в тот день. Он хотел свое небо; слои черного и серого — его любимый цвет, даже если один буйный блондин утверждал, что это не цвет, смешивающийся и сливающийся в успокаивающий фон. Иногда только одна звезда по ночам, иногда даже ее нет. Вряд ли идеальное небо для большинства людей — такое загрязненное и пустое. Отчасти это напомнило ему одного идеального парня, которого он знал. Эндрю, конечно, был осквернен, не так ли? И, как правило, был пустым. Но точно так же, как ночное небо, эта пустота скрывала так много слоев красоты и удивления. Нил почувствовал свежую влагу в глазах, когда понял, что ему никогда не удастся исследовать свое небо. Он надеялся, по крайней мере, даже если ему больше не удастся увидеть свое небо, что он спас его от дальнейшего загрязнения. Что он защитил его от чего-то. Нил больше не думал о небе. Но это было слишком больно, чтобы быть настоящим. Однажды лжец — всегда лжец. — Я должен убить тебя. Нил тупо моргнул, узнав голос — Жана — после нескольких долгих, скучных мгновений. Все это было скучно. Все было таким… блеклым. Угасание. Он задавался вопросом, не так ли чувствует его небо — не поэтому ли эта пустота слишком часто накрывала его глубины. Естественно, когда было что чувствовать. Или когда ты умираешь. Умирал ли Нил? Именно тогда слова обрели смысл. Жан говорил ему, что собирается убить его. Но Жан был привязан к нему — убить Нила было все равно, что убить самого себя. Жан не так сильно ненавидел Нила, и у него, безусловно, было сильное чувство самосохранения. Они были двумя половинками дерьмового целого. И затем Нил закашлялся — тяжело и глубоко, действие, казалось, заставляло его сердце заикаться — и он знал, что независимо от того, что сделал бы Жан, он был мертв. Струйка жидкости, вытекающая из уголка его рта, была такой теплой и нежной, что Нил почти мог принять ее за прощальную ласку. Он не знал никого, кто прикасался бы к нему так нежно. Ему нравилось верить, что, возможно, его небо однажды будет. Но не сейчас. Небо Нила было заперто, и он никогда больше не увидит его. Совсем как настоящее небо. За исключением, может быть, того, что он будет похоронен под настоящим небом. Нил не слишком возражал против этой мысли. Он надеялся, что того, что от него останется, будет достаточно для похорон. Он не хотел, чтобы его прах развеялся, как прах его матери. Он хотел остаться. Может быть, ласка… это было прикосновение ангела. Никого, кого он знал. Кто-то добрый, как Рене. Рене, вероятно, была бы лучше, чем ангел. Она решила быть доброй, несмотря на свое трагическое начало. Но Нил не знал, будет ли она ласкать его так же нежно. Нет, приятнее было представить, что это был кто-то, кому он не лгал. Кто-то, кто был свидетелем его грехов и повторяющихся ошибок — кто знал его личность больше, чем сам Нил — и все равно решил так нежно погладить его по лицу. Это было невозможно, но Нил чувствовал себя таким усталым и разбитым, что, возможно, мечтать о том, что его можно исправить и простить в чьих-то глазах, было не так уж и неправильно. Что его стоило утешить. Невероятно, но он сам этого захотел. Он предпочел поверить, когда Жан подавил еще один всхлип. — Если я этого не сделаю, он убьет меня. Нил не потрудился сказать Жану, что он мертв, несмотря ни на что. Он был относительно уверен, что Жан знал, что в глубине души он просто был слишком привязан к идее быть живым, чтобы принять свою реальность. Нил едва помнил, как до этого дошло, но мог себе представить. Рико сорвался. Нил не помнил последствий того, что он сказал, чтобы подтолкнуть его так далеко, но это должно было быть связано с Кевином. Нил что-то сказал, когда Рико вырезал цифру четыре у него на щеке, клеймя его как свинью. Рико сломал Нила. Оставив его красным и синим, заклейменным, открытым и уязвимым. — Ты больше не можешь прятаться, Натаниэль. Нил сломал Рико. — Ты будешь одержим им до конца его жизни, ты будешь хранить память о нем так долго, как сможешь, но единственное лицо, которое ему снится по ночам, — это мое. Я единственный в этой комнате, по кому он еще тоскует. Выстрел в темноту. Нил, честно говоря, не был уверен, сколько правды было в его смелом заявлении, но когда он услышал, как щелкнули его пальцы в руке Рико, он понял, что задел за живое. И он не мог не улыбнуться сквозь боль, даже несмотря на то, что по-прежнему жестоко осознавал свое сходство со своим отцом. Так что теперь Рико убьет их обоих. Возможно, даже больше, если это его не удовлетворит. Если бы его дядя не приструнил его. Нил не был уверен, что он чувствовал по поводу возникшего в его голове образа огромного количества трупов, но он почувствовал болезненное удовлетворение, представив себе эффект домино, который вызовет его смерть. Вороны не смогли бы скрыть все следы — это было невозможно. Во всяком случае, так он сказал себе. Жан мог бы сбежать. Если бы у него только хватило сил осознать, что он может. Но Нил распознал панику в его голосе, мельком увидел его сгорбленные плечи и понял. Жан был в углу, в который он врезался. Загнанный в угол и некуда идти. Мертв. Вопрос был в том… убьет ли он Нила? Нил посмотрел на сокрушительный черный потолок, который приближался с каждым болезненным вздохом, и обнаружил, что ему все равно. Нил отдаленно надеялся, что Жан выберет то, что доставит ему меньше всего огорчений. Видит бог, он испытал слишком много мучений. Нил не знал, как далеко простиралась его забота о Жане и когда он вообще начал заботиться о нем, но это было по-настоящему. И по какой-то причине это было приятно. Может быть, именно поэтому он боролся со сжатыми челюстями, чтобы поделиться тем, что, как он предполагал, будет его последними словами с черноволосым Вороном. — Ты заслуживал лучшего. Жан икнул, затем замер, явно не веря, что эти слова могли быть сказаны ему. Им — кем угодно. — Что? Каждое слово было слабым и вымученным, но Нил был полон решимости, по крайней мере, облегчить вину Жана. Что бы ни случилось, Нил искренне верил, что Жан все еще нуждается и заслуживает утешения своего собственного ангела. Вероятно, больше, чем Нил. — Делай то, что тебе нужно сделать. Я прощаю тебя. И с этим последним словом последние силы Нила были израсходованы — до последней капли. Его глаза закрылись, и все, что он мог сделать, это думать о ночном небе и позволить напряжению покинуть его тело. Теперь он был готов. Громкое влажное сопение. Неразборчивое бормотание. Знакомое прикосновение лезвия к его горлу- — Спокойной ночи, мое небо. И вдруг Нил Джостен, Натаниэль Веснински, Калум Парк, Саша Уэстфилд, Джулиан Дюбуа — все, кем он когда-либо притворялся, — исчезли. Тьма поглотила его.