Справедливость по средам

Когда я уезжала из Невермора, в нём не было, от более к менее важному, следующих сотрудников: директора, преподавателя дополнительной программы (по совместительству дежурного по общежитиям) и школьного психолога, какой бы бесполезной ни казалась лично мне эта должность. Следовательно, ко всеобщему возвращению население школы должно было увеличиться на три живые единицы. Максимум на четыре, если новый директор решит отказаться от повышенной нагрузки одного преподавателя в пользу разделения обязанностей и увеличения доступных изгоям рабочих мест. Всё оказалось иначе.

      Уэнсдей оставалось лишь надеяться, что она в свой первый день выглядела чуть менее нелепо, потому что иначе вообще чудо, что ей позволили выжить, а не сбросили с ближайшего обрыва.       Стоявшая посреди внутреннего двора девушка покачивалась с пятки на носок, то и дело нервно поглядывая на высокую, статную женщину рядом. Уэнсдей предположила было — оборотень. Та же манера крутить головой во все стороны, принюхиваясь, прислушиваясь и приглядываясь одновременно, нервничает, потому что оказалась в чужой стае, где нужно будет завоёвывать место под солнцем, оглядывается на мать, как щенок оглядывается на волчицу за подсказкой на первой взрослой охоте.       Потом, впрочем, Уэнсдей пришлось очень быстро отказаться от этой гипотезы, потому что девушка резко обернулась на чей-то хохот, и по её чёрным джинсам хлестнул хвост. Однозначно не волчий. Скорее, львиный — длинный, с гладкой кисточкой на хвосте такого же цвета, что и светлые, собранные в неряшливый хвост волосы.       — Ты видела, видела, какой блонд? — Энид сдержалась, не стала дёргать её за руку, но Уэнсдей всё равно вздрогнула от обжегшего ухо шёпота. — Платина! Малфой отдыхает! Как она тут корни собралась подкрашивать?       До оттенка чужих волос Уэнсдей не было никакого дела, к тому же, это была никакая не краска, а натуральный цвет. Энид расстраивать не хотелось, пусть она лучше сама это выяснит, обменявшись с новенькой двумя-тремя общими фразами.       С куда большим интересом Уэнсдей смотрела на женщину. Женщина внимательно изучала внутренний двор, отмечая переходы, балконы, выступающие ярусы, гаргулий, все ходы и выходы, как придуманные подростками, наделёнными нечеловеческими способностями, так и задуманные архитекторами замка. Это не было осторожной осмотрительностью новичка, оказавшегося вдали от дома. Не было это и самонадеянным безразличием, неохотно замаскированным под интерес.       Нет, это был взгляд выпускника, вернувшегося в школу, в которой когда-то что-то произошло. Это был взгляд изгоя, вновь ступившего под своды Невермора.       Возможно, не по своей воле.       Уэнсдей глубоко вздохнула. Глубоко выдохнула. У неё не было никаких причин так делать. Решительно никаких. Она подумала было отвлечься на болтовню Энид, но та, видимо, оставила попытки достучаться до соседки и теперь болтала с Аяксом чуть поодаль, кидая якобы незаметные взгляды на новенькую.       — Сара! — неожиданно позвала мать. Уэнсдей чуть было не пошла за ней, ухватившись за услужливо предоставленный повод, но заставила себя остаться на месте, почувствовав, как неприятным стыдом сжало лёгкие: она что, пятилетка, за маминой юбкой бегать?       Женщина — Сара Уильямс — спасла её от суматошных раздумий, в пару шагов подойдя к Мортише — и, соответственно, к оставшейся не у дел Уэнсдей. Её дочь осталась стоять посреди двора, убрав руки за спину и хлеща хвостом по промёрзшей траве.       — Здравствуй, Мортиша, — Уэнсдей невольно отметила, что улыбка матери была куда теплее, чем при встрече с директором Уимс. — Это вы рано или учеников меньше, чем я помню?       — В наши годы классы были покрупнее, — уклончиво ответила Мортиша Аддамс и взяла Сару Уильямс за руки. Странно, мать была выше, но её… видимо, очередная одноклассница словно возвышалась и над ней, и над Уэнсдей, и над всей школой. — Я очень рада, что ты согласилась.       — Для справки, которая останется наедине между мной и моей дорогой подругой, я всё ещё считаю, что это не лучшее решение. Я не сотрудник системы образования. И такую должность не занимают по дружеской просьбе, даже если это дружеская просьба Совета.       — В этой стране нет взрослого, которого эти дети послушают с большой охотой, чем тебя, моя дорогая.       — Подростки? Послушают?       — Моя тучка, например, — мама осторожно — им обеим это ещё было непривычно — положила руку Уэнсдей на плечо, — явный тому пример. Полное собрание сочинений, полка книг над кроватью, пишущая машинка в подарок на десять лет.       — Мама, — Уэнсдей сжала уже спрятанные в карманы руки в кулаки, ощущая, как горит лицо. Покраснение эпидермиса — естественная реакция на мороз, красные щёки необязательно означают смущение, и…       — Очень приятно, — тепло сказала Сара Уильямс, посмотрев на Уэнсдей.       Ещё бы ей было неприятно. К своему отвращению и ужасу, Уэнсдей была вынуждена признать правоту матери. Большая часть окружающих её подростков выросла на книгах Сары Уильямс, потому что в этих книгах главные герои знали, что такое песнь сирены, откуда берутся видения и почему на полную луну нужно одеваться в удобную одежду, но это знание не становилось центральным местом сюжета, не становилось мотивацией, не двигало повествование вперёд. Оборотни, вампиры и даже безликие в книгах Сары Уильямс были просто людьми, которые точно так же, как обычные люди, жили, дружили, ошибались, забывали зарядку от телефона, боялись отвечать на сообщения, ругались на протекающую трубу и, подчас, морщили чувствительные — волчьи — носы от неприятного запаха средства для уборки ванной.       И никогда, ни в какой из книг не звучало это уродливое слово-клеймо «изгой».       Уэнсдей, может, и стремилась побить рекорд Мэри Шелли, но в глубине души она прекрасно разделяла, с кем соперничала, а кому была обязана каждой исписанной страницей.       Она совершенно не ожидала встретить этого человека в Неверморе. Хотя почему нет — едва ли таких школ найдётся хоть десяток по всему миру, а писатель, который так уверенно и свободно писал про соседний с человеческим мир, который так уверенно выступал в защиту всех его обитателей, просто не мог сам оказаться… просто человеком.       — Удивительно, как всё в итоге сложилось, правда? — мама улыбнулась, пятый раз за разговор. — Наши дети будут вместе учиться в Неверморе, прямо как мы когда-то.       — Как человек, которому предстоит нести за эту школу закреплённую законом ответственность, я бы предпочла, чтобы они учились поспокойнее, чем мы, — заметила Сара Уильямс — «писатель изгоев», как её обзывали безмозглые газетчики, и, как оказалось, новый директор Невермора, и вдруг осеклась.       Стоило ей не просто повернуться, а только начать поворачивать голову, как новенькая бесшумно оказалась рядом с ней — чуть позади, у правого плеча, в той же позе, в какой мгновение назад стояла минимум в пяти метрах от них. Уэнсдей нахмурилась: вампир?       — Мортиша, Уэнсдей, это Джастис, моя дочь, новый студент Невермора.       Новенькая взглянула на Уэнсдей.       Уэнсдей вдруг показалось, что она в зябкой ночной темноте смотрит в узкую щель между старыми досками на пробравшуюся в курятник лисицу. Возможно, сытую, а потому неопасную, может, даже немножко ручную, привыкшую иной раз приходить погреться к тёплому людскому дому и лениво пощёлкать зубами на доверчиво протянутую к ней человеческую руку.       Но хищник всегда оставался хищником, даже если прямо сейчас он никого не душил и не драл когтями.       И Джастис Уильямс, прожигавшая её взглядом светлых-светлых глаз, была хищником.       — Понятно, отчего вы лучшими подругами в школе были, — произнесла она хрипловатым голосом. — Справедливость и Среда, додуматься ж ещё надо!.. Рада встрече, подруга по несчастью.       Она протянула руку, стукнув себя по ноге хвостом.       Уэнсдей Аддамс с детства общалась со скорпионами, могла в одиночку справиться с диким волком, а в прошлом семестре выжила, столкнувшись с обезумевшим хайдом. Она пересилила себя и пожала протянутую ладонь — руку до локтя вдруг прострелило холодом, как током, — и поняла, что ближайшие пару вечеров придётся провести в библиотеке.       В конце концов, нужно же понять, что Сара Уильямс привезла с собой в эту школу.       — Не драматизируй, — Сара ласковым — и куда более привычным — жестом убрала ей одну выпавшую из хвоста светлую прядь за ухо — слегка заострённое, с жёсткой на вид чёрной кисточкой, как у рыси. — Девочки, вы друг с другом пообщаетесь? Мне нужно кое-что обсудить с Мортишей, потом будем потихоньку собираться на скучное открытие семестра.       — Конечно, — мигом ответила Джастис.       Взрослые отошли.       Уэнсдей тут же напряжённо прислушалась:       — …школе поможет моя медийность? Пару месяцев назад здесь воскресили основателя соседнего городка и убили несколько человек, чего ждёт Совет? Что я напишу детектив и парочкой пресс-конференций заглажу эту тему?       — Совет видит в Крэкстоуне часть куда более крупного целого, — изменившимся голосом ответила мать, — и ты, и твой опыт, и твои…       Всё. Их голоса смешались с царившим вокруг гомоном и зимним ветром, гулявшим по закрытым галереям. Уэнсдей стиснула зубы от досады.       — «…способности — разумеется, не писательские, — могут пролить свет на происходящее. Мы понимаем весь риск…» И-и, всё, дальше кто-то из них повесил заглушку, финита ля комедия, — Джастис опустила к ней голову. — Тебе помогло?       — Нет, — признала Уэнсдей.       Наоборот, сделало всё только хуже. Теперь нужно было найти информацию и про загадочный Совет, и про изгоев, отличительными чертами которых были острые уши с таким же острым слухом, хвост и странный, проникающий в душу взгляд, и про Сару Уильямс, как ученицу Невермора, а не талантливую писательницу, литературного историка и правозащитника изгоев в Соединённых Штатах и старой Европе.       Учитывая, что Уэнсдей несколько лет думала, что разузнала про Сару Уильямс абсолютно всё, задача предстояла тяжёлая.       — Мне тоже, — пожала плечами Джастис. — А что тут было пару месяцев назад? Мы переехали сюда из Флориды, я, мягко говоря, не в теме.       — Директор Уильямс всё сказала.       Джастис не обиделась, как непременно обиделась бы Энид, а если и обиделась, то виду не показала — просто пожала плечами и, сунув руки в карманы, запрокинула голову к заоблачному небу, мечтательно зажмурившись. Снег ложился на бледную, совсем не тронутую холодом кожу, путался в длинных светлых ресницах.       — Что ты такое? — спросила Уэнсдей напрямик, больше не утруждая себя бесполезными любезностями.       — Мама всё сказала, — лениво бросила новенькая, не открывая глаз и водя ушами вслед за стайкой сирен, перебравшихся поближе к упрямо не желающему замерзать фонтану. И замолчала.       Вот, значит, как.       Уэнсдей задумалась. С одной стороны, Джастис всё узнает и от соседки, кто бы ею ни оказался, с другой, в этом равнодушном перефразе было предложение обмена: ты мне всё рассказываешь, а я тебе, без утайки и официальных версий — значит, если бы Уэнсдей рискнула рассказать ей полную историю Крэкстоуна и семьи Аддамс, возможно, в ответ она бы получила подробнейший пересказ биографии всей семьи Уильямс, включая очевидно отсутствующего второго родителя — если только ушасто-хвостатая раса не размножалась почкованием. Или если Джастис не была приёмной. Или если Сара Уильямс не была шифтером, который всю жизнь носил привычную миру личину, на самом деле являясь… блондинкой, похожей на эльфа, только без всепрощающей доброты и духовного света.       Слишком много неизвестных. Сэкономить время, доверившись новенькой? Насколько ей вообще интересно произошедшее? Связана ли она с ним как-то?       — При-ивет! — Энид решила всё за неё. Уэнсдей почувствовала укол досады — она почти было решилась. — Господи, у тебя просто отпадный цвет волос, я безумно завидую, но по-белому, кстати, я Энид, мы с Уэнсдей соседки, живём в Офелии, это общежитие, надеюсь, ты тоже к нам попадёшь!       Джастис моргнула, растерянно вильнув хвостом, и чуть неуверенно улыбнулась:       — Привет, Энид, я Джастис, я… а много тут общежитий?       — Три, плюс Дантевское, но там с начала времён одни мальчики, — Энид глянула за спину Джастис: — Чёрт! Вы видели? У нас Сара Уильямс преподом будет? Обалдеть, думаете, она у меня распишется в «Перегоне до Брайтон-Бич»?       — Она будет директором, — всё ещё растерянно улыбаясь, сказала Джастис, а в ответ на недоумённый взгляд смущённо добавила: — Ну, мне она так сказала.       — Ты уже с ней поговорила? Колись, не страшно?       Тут Джастис не выдержала, громко расхохоталась, запрокинув голову — резинка слетела у неё с волос, и густые светлые пряди каскадом рассыпались по плечам и спине:       — Было бы странно, если бы я боялась поговорить с родной матерью!       Энид заверещала, контакт был установлен, разговор хлынул не просто ручьём, а голубым Дунаем. Уэнсдей скрестила руки на груди, отказываясь признавать, что в груди болезненно кольнуло от этой беззаботной, насмешливой реплики. Даже нечеловеческие существа непонятного происхождения с иными нормами морали и этики, и те друг с другом лучше ладили, чем женщины семьи Аддамс.       Несправедливо.       Уэнсдей посмотрела на хохочущую вместе с её соседкой Джастис, и против воли скривила губы в подобии усмешки.       — Невермор! — разлетелся над внутренним двором чистый и уверенный голос Сары Уильямс. Уэнсдей вскинула голову, нашла взглядом мать, и, буркнув что-то девочкам — хотя вряд ли они её услышали, — начала пробираться к ней сквозь толпу. — Я знаю, что выслушивать взрослые разглагольствования в минус пятнадцать никому не интересно, поэтому постараюсь покороче.       Покороче не получилось — стоило ей представиться, поднявшись за невысокую кафедру, освещённую двумя масляными фонарями, как поднялся жуткий гвалт, причём родители вопили чуть ли не громче детей. Уэнсдей воспользовалась всеобщей суматохой, чтобы начать молча сверлить в лице матери метафорическую дырку, пока Мортиша Аддамс не повернулась к ней:       — Что случилось, мой тёмный омут? — крики вокруг надёжно скрывали их от чужого внимания — захочешь, не подслушаешь.       — Кто такая Уильямс? — и прежде, чем мама успела откреститься такой же ничего не значащей фразой, какой от неё издевательски легко отмахнулась Джастис, Уэнсдей добавила: — Вампир? Тоже шифтер?       — Я не знаю человека сильнее, компетентнее и надёжнее, чем Сара, тучка, — ответила мать, по-своему истолковав её тревогу, — вы с ней будете в безопасности. Лариса всегда ставила интересы Невермора выше всего остального, выше самой себя, но Сара никогда не пойдёт с людьми на такие уступки, которые загонят вас в угол.       — В это я верю. Но спрашиваю не об этом.       Мортиша Аддамс вздохнула.       — Сара Уильямс, — она сделала паузу, — новый директор Невермора. Для спокойной учёбы тебе этого должно быть достаточно.       — Мама.       — Пророчества больше нет, Уэнсдей, — мама снова положила руку ей на плечо, на этот раз получилось увереннее и правильнее. Уэнсдей, которая не могла найти себе места от непонятной тревоги — как курица, запертая в курятнике с лисицей, — даже на секунду захотела прислониться к матери, спрятаться где-то в складках её вечно тёплой шубы, ненадолго, просто переждать бурю. — Учись спокойно. А если тебе так интересно, — Мортиша взглянула на трибуну, где Сара Уильямс, безуспешно пытаясь сдержать гордую родительскую улыбку, представляла Невермору новую ученицу, — думаю, ты знаешь, у кого это можно спросить.       Уэнсдей посмотрела на Джастис Уильямс, вежливо улыбавшуюся в ответ на такие же вежливые хлопки, и, поёжившись, зачем-то обернулась на доверчиво распахнутые школьные ворота, за которыми виднелись ожидающие хозяев автомобили.       Там ничего не было. Зимний вечер за стенами Невермора оставался стылым и безлюдным, но почему-то у неё руки чесались захлопнуть ворота и задвинуть все три засова, как будто что-то страшное бродило вокруг школы, что-то древнее и тёмное, искрящее тем же холодным электричеством, что жило в нечеловеческих глазах новенькой.