Постулаты клана Синклер: Оборотень слабее в одиночку льва и тигра, но неодолим в стае в цирке он не выступает.
Рука у Аякса была приятно прохладная. Сам Аякс был чуть менее приятно тяжёлый и неторопливый, а Энид, как ни старалась, не могла тащить его за собой с той же скоростью, с которой сама обычно летала по улице: сил, даже волчьих, решительно не хватало. Поэтому они шли непривычно медленно, наслаждаясь свежими весенними запахами, к которым всё настойчивее примешивался запах металла и бензина.
Директор Уильямс ещё не провела ни одной пары и не устроила им всем ни единой выволочки, но Энид уже была готова заранее простить ей и неподъёмную домашку, и душные лекции о всеобщей безопасности, и, возможно, парочку убийств вдобавок.
Потому что первое, что сделала Сара Уильямс, вступив в должность, это разрешила всем желающим три раза в неделю после занятий ездить в город на целом — настоящем! — школьном автобусе.
Ну, точнее, на минивэне.
Какая разница? Город! Город, три раза в неделю, и не на личной директорской машине под директорским надзором!
Уэнсдей заявила, что это типичный способ завоевать у подростковой паствы дешёвую популярность, и ехать демонстративно отказалась. Энид, уже привыкшая, что Уэнсдей всё новое соглашается попробовать только со четвёртой-пятой попытки, сахарным голоском сообщила, что конкретно в случае Уэнсдей директору даже напрягаться не придётся, вон, уже целая книжная полка над кроватью, даже дешёвой такую популярность не назовёшь, стоит это дело прилично… — после чего поспешно слиняла из комнаты, пока ей в спину ничего не прилетело за такую наблюдательность.
Энид напомнила себе обязательно привезти ей что-нибудь из города. Какой-нибудь тёмненький шоколадный маффин — чтобы всё по эстетике. Но, типа, с намёком. Поедешь, мол, со мной, скажу, где пауки из зефира продаются…
— А я думал, мы не влезем, — вдруг честно признался Аякс, сбив её с мысли.
Народу в минивэне правда было немного: зато, как на подбор, все исключительные. На переднем сидении, положив на колени что-то наверняка мудрёное в плотной тёмной обложке, сидела сама директор Уильямс — Энид втайне порадовалась, что у неё-то хвоста на постоянной основе не было, иначе она бы им сейчас унизительно завиляла. За ней, сунув в уши эйрподсы и уставившись в окно, сидела Барклай, не обратившая на них никакого внимания. Окей, это уже са-амую малость обидно — как так, магия дружбы проиграла школьной бытовухе! — но жить можно.
А по диагонали от неё, дальше всех от входа, сидел Торп.
Энид прищурилась и царапнула ладонь Аякса коготками. Тот покосился на неё чуть-чуть виновато: со всеми этими пожарами в школе и драками с хайдом, старым шизоидом и молодой истеричкой они так и не обсудили всякую организационную ерунду, вроде открытости в отношениях. Та самая, которая «вступаешь в закрытую студенческую тусовку — рассказывай об этом сразу, а не посреди смертельно опасного квеста в жанре хоррор». Настойчивее, чем раньше, Энид потянула Аякса за собой — на два свободных места сбоку от Барклай. На неё хоть смотреть поприятнее, даром, что она из той же стаи. Аякс послушно потянулся следом и дал посадить себя буфером между Энид и Торпом.
— А нас там не загрызут, мисс Уильямс? — долго молчать у неё не получилось. Какая-то звериная часть её мозга, которой всё надо было пощупать, чтобы убедиться в реальности предмета, до сих пор не могла поверить, что Сара Уильямс теперь будет отвечать не только за публикацию новых книг до дедлайна издательства, но и за их тушки тоже.
— Побоятся. Я же с вами, — улыбнулась директор. Она казалась то моложе, то старше, чем Энид её себе представляла, и пахло от неё чем-то дымным и пряным. Совсем не как от её дочери, которая просто пахла дождём. — А если серьёзно, то вероятность конфликта на расовой почве есть всегда, мы просто не будем от неё прятаться. Джерико должен осознать, что Невермор никуда не делся, а вы должны осознать, что в произошедшем с Крэкстоуном и тем мальчиком, Тайлером, вина лежит только на паре психически нездоровых взрослых. Вам из-за этого запираться в школе не просто незачем, но ещё и вредно.
— Может, вы у нас не учителем будете, а новым психологом? — подала голос Барклай, аж достав из уха один наушник.
— Ни за что, — Сара Уильямс рассмеялась, мягко и уверенно. — Я уже плохо помню свои подростковые годы, но подозреваю, что время было страшное. Этим будет заниматься специально обученный человек, которого я сейчас постараюсь найти в городе. А вы зачем едете?
— Погулять! — честно призналась Энид. — Может, даже зайти в этот музей-заповедник имени Крэкстоуна и посмеяться.
— Над кем конкретно? — уточнил Торп откуда-то сбоку.
— Да надо всеми, — легкомысленно пожала плечами Энид, не глядя в его сторону. — Но в частности, над теми, кто работает там вместо нас!
— Боюсь, вам с Аяксом придётся ограничиться просто прогулкой по лесу. Городская администрация временно ограничила посещение всех исторических памятников, связанных с Крэкстоуном.
— Чтобы не мешать копам? — Бьянка достала из уха и второй наушник. Энид против воли отметила её неподдельный интерес — общение с Уэнсдей оставляло свой след на характере, теперь она тоже за всеми присматривала.
— …Скорее всего.
— Директор Уильямс, — решительно невозможно, сейчас ещё Торп что-нибудь спросит, потому что он тоже состоит в группе «мне нечего делать со своей жизнью», и опять начнётся страшная тягомотина, — раз уж мы сейчас не в школе, а как будто случайно на один автобус сели, вы не распишетесь мне?..
Сара рассмеялась и, достав откуда-то — возможно, из воздуха, кто её знает, она ж директор… — ручку, жестом попросила у неё дневник.
На остановке они разошлись по своим делам — Торп и Бьянка комично стартанули друг от друга в противоположном направлении, одна снова заткнув уши, другой вжав голову в плечи; директор, посмотрев в спины обоим по очереди, пожала плечами и направилась к оплавленной статуе, которую новая администрация не успела убрать; а Энид с Аяксом неторопливо пошли к окраине города, чтобы хотя бы издалека рассмотреть прикрытый парк развлечений.
— Надеюсь, новый психолог окажется получше Кинботт, — заметил Аякс, шурша травой — они почти сразу сошли с тропинки и теперь с наслаждением пачкали обувь и штаны плохо отмывающейся свежей зеленью, ещё не высохшей после ночного дождя. — Что-то в ней было… странное.
— Ага. И не в нашем смысле странное, — Энид вжалась в Аякса боком, испытывая желание быть рядом с кем-то своим, и подмигнула одной из его змей. Возможно, она просто отлично умела самообманываться, но, кажется, конкретно эта змея уже привыкла к её манере общения и даже кивнула в ответ.
Потом, впрочем, и её дружелюбная змея, и все остальные вдруг резко повернулись в одну сторону — причёска Аякса приняла очень нелепую форму, и Энид резко прыснула.
И так же резко насторожилась.
— Что такое?
— Не пойму, — растерянно ответил Аякс и убрал руку с её плеч, чтобы попытаться вернуть змей в состояние обычных необычных не то лохм, не то дредов. — Что-то тут странное.
Он выставил ладонь туда, куда тянулись змеи, и…
Наткнулся на какую-то преграду. Энид своими глазами видела, как Аякс отдёрнул было пальцы, видимо, испугавшись того невидимого, что прикоснулось к его пальцам, затем снова приложил ладонь к барьеру и надавил, стиснув челюсти. От того места, где его пальцы прикасались к пустоте, во все стороны потянулись тонкие золотистые лучики, напоминающие огромную паутину. Продолжая эту красочную метафору, Энид очень не хотела бы встретиться с пауком. Прозрачная плотная пелена не просто отрезала парк Крэкстоуна от остального Джерико, она накрывала этот несчастный гектар какой-то сетью — Энид запрокинула голову, и, так есть, еле видный барьер слегка изгибался в воздухе, формируя над землёй полусферу.
— Это они, интересно, так расследованию помогают? Что у нас вообще за администрация такая? — спросил Аякс и зачем-то ударил по барьеру кулаком.
Не сильно ударил, но золотые брызги полетели во все стороны, а пара из них упала ему на одежду. Запахло палёным, как одна, зашипели змеи. Взвизгнув, Энид бросилась смахивать с рукава его пальто крохотные огоньки.
Они неуклюже попятились — Аякс схватил Энид за плечо и вжал в себя, прямо в пахнущее теперь дымом пальто, запах которого тут же забил ей ноздри, Энид споткнулась об корягу — естественно, естественно! — и повисла на нём полумёртвым грузом, выпустив когти и впившись ими в Аяксову спину, и чтобы на ногах устоять, и чтобы хоть немного успокоиться.
Никогда раньше она такого не видела. Магия Крэкстоуна была… простой. Кустарной, пришло на ум удачное слово, будто старик подобрал с пола уже наделённый магическими свойствами предмет и принялся неуклюже тыкать им во всё, что движется. Это было… что-то совсем другое. Красивое. Сложное. Древнее.
Держась одной рукой за Аякса, который, словно окаменев, и сам намертво вцепился пальцами в рукав её куртки, Энид тоже прикоснулась к барьеру. Сочный, насыщенный сладкий запах ударил ей в ноздри, но она не могла понять или вспомнить, что именно на всём белом свете могло так пахнуть.
Может, так пахли духи, которые носила её предыдущая соседка в прошлые, беззаботные годы до Уэнсдей, ещё в среднем отделении. Может, как-то так пахла весна. Или даже лето, когда всё цвело и било по нервам многослойностью ароматов.
Может, так пахло само солнце.
Она никак не могла понять, нравился ли ей этот запах или нет. Энид медленно пошла вдоль барьера, вглубь города, ведя самыми кончиками когтей по барьеру. Золотистые ниточки следовали за ней, как какие-то причудливые головастики, отзываясь даже на самое легчайшее прикосновение, но при этом не думая поддаваться. Мир за барьером выглядел абсолютно нормально, и тут деревья, и там деревья, и тут молодая трава, и там то же самое, но…
— Посмотри на сосну, — позвал Аякс. — Она уже третий раз попадается.
Но это была просто картинка. Как… Энид задумалась, пытаясь найти подходящее слово.
Как фотообои.
Словно кто-то повесил посреди Джерико огромные, вообще неотличимые от реальности фотообои.
Приятный сладкий запах вдруг показался гниловатым, как переспелые фрукты, в которых обязательно обитало что-то многоногое и мохнатое. Энид одёрнула руку, вспомнив всё, что Уэнсдей вбивала в её крашенную голову долгими вечерами, когда Энид не успевала выбрать более приличную тему для разговора. Такие тяжёлые чары практически всегда связаны с душой чародея, их наложившего, и питаются его внутренними силами. А она этот барьер всё равно что за ухом последние пять минут чесала.
Ей очень, очень не хотелось встречаться с тем, что пахло не то самой вкусной сладостью в мире, не то перезревшей гнильцой.
…Ещё сильнее ей хотелось посмотреть, как далеко растянулся барьер. Кто знает, может, чужаки прятали вовсе не заповедник, а просто какой-то тайник посреди леса, может, это ещё от хайда осталось, может, это вообще подстава, чтобы обвинить Невермор в сокрытии информации и сжить с должности — хорошо, если не со свету! — и директора Уильямс тоже, потому что у неё как раз магия тоже была какая-то странноватая, но не настолько же странноватая…
Энид поняла, что потеряла нить своей же мысли, когда Аякс требовательно потянул её за рукав:
— Куда ты! — он запыхался.
Последние метров сто они не прошли, а пробежали вдоль барьера — прямо вслед за её идеей, которая в итоге куда-то делась. Энид была уверена, что она уже каждое деревце с закрытыми глазами сможет воспроизвести. А барьер всё не кончался.
— Пойдём отсюда, а? — прошипел Аякс не хуже своих змей. Те переживали, вились у него перед лицом, он то и дело раздражённо откидывал их с глаз.
Энид и самой больше всего хотелось дать дёру обратно в город, поджав хвост, но…
Но она была не одна, в конце концов. С ней был Аякс, с ней были его змеи. В городе, если будет надо, им на подмогу придёт Бьянка, которая всю школу заколдовала себя слушаться, и Торп, который… ну, сможет составить самый реалистичный фоторобот, чтобы копам было проще работать, и директор Уильямс, которая директор.
Хотя директору Уимс должность не особо помогла.
Это ведь только в книжках директора учебных заведений оказывались почти непобедимыми героями и укладывали всех с одного удара, из-за чего всё произведение оказывалось жутко дисбалансным и нелогичным, потому что какого фига этот директор не решил проблему на двадцатой странице, а додумался что-то сделать только на трёхсотой.
В реальной жизни у директора получилось только умереть перед кульминацией.
— Давай ещё буквально двадцать шагов, — обернулась Энид. — Если ни на кого не наткнёмся, вернёмся и расскажем хотя бы про это.
— …Не больше, чем двадцать шагов. И держи меня, пожалуйста, за руку.
— …Трусишка.
— Сама такая.
Они пошли дальше, тщательно отмеряя каждый свой шаг. Энид вспомнила свои юношеские попытки прокрасться в кухню посреди ночи и схомячить там вкусняшку, которые пресекала то мать, то бабушка и на которые закрывали глаза попеременно отец и оба деда, и подавила в груди истеричный смешок. Потом, на всякий случай, подавила ещё и поскуливание.
Ветер дул справа, относя их запахи за барьер. Энид даже примерно не предполагала, где сейчас дичь, которую они выслеживают, поэтому не могла сказать, хорошо это или плохо.
Вдруг среди ветвей соседних зарослей что-то мелькнуло. Энид застыла, поспешно принюхалась, но не учуяла ничего — терпкая, вязкая, как хурма, сладость не давала другим запахам даже пробиться сквозь свою плотную вату — и в панике сдавила Аяксу ладонь.
— Видишь? Видишь что-нибудь? — пискнула она, застыв на месте и боясь сдвинуться с места. Зачем, господи, матушка-Луна, зачем она сюда полезла?! Она не Уэнсдей, она трусливее и тупее и бесполезнее… — Там, между кустами, там что-то…
Что-то развернулось и посмотрело прямо на неё.
Когда Энид было пять лет, бабушка, тогда ещё возглавлявшая стаю, зачем-то взяла её с собой на охоту. На настоящую охоту, где были только превращённые оборотни, может, чтобы показать внучке, что — якобы — ждёт её в — опять якобы — счастливом будущем. Мелкая Энид, ещё более пугливая и застенчивая, чем сейчас, ехала на спине у деда, громадного чёрного волка с жёлтыми, что янтарь, глазами, и слушала волчьи разговоры, то и дело вжимаясь в щетинистую седую холку, когда по ушам хлестал голос матери.
На второй час такого ничегонеделания в кустах рядом прошуршал кто-то неосторожный, то ли белка, то ли ёж. Энид моментально скатилась с дедовой спины кубарем и бросилась было в погоню, ведомая полнолунными инстинктами, но на третьем же шаге на шкирке сомкнулись крепкие зубы, даже не оцарапав кожу, и всё тело вдруг оцепенело и отрубилось, будто оно больше ей не принадлежало. Энид безвольной светлой тряпочкой повисла в воздухе, напуганная и недоумевающая и ещё раз напуганная, а дед, не отпуская её, лениво рыкнул — мол, куда ж тебя понесло, — и только после этого уложил себе в лапы, давая отдышаться и размять затёкшие руки.
С тех пор Энид больше за шкирку ни разу не хватали, потому что она просто не давала повода. Ей казалось, она просто не выдержит, если подобное случится с ней ещё раз.
И вот, спустя целое десятилетие, она опять вдруг пошатнулась на ослабших ногах и, едва успев осознать, что происходит, безвольно грохнулась на колени прямо в лужу.
Что-то сжало ей загривок.
Чужая ладонь — когтистая, но совсем не волчья, дёрнула её назад, не угрожая, не пытаясь заставить запрокинуть голову, открывая горло, а так, унизительно-легонько, осаживая, как снисходительный старый вожак осаживает рявком жаждущий крови молодняк, хотя мог бы разорвать каждому брюхо и выпустить кишки.
Энид запищала, поспешно потупила глаза, потом и вовсе зажмурилась, попыталась было закрыть руками голову, но руки не слушались, а повисли безжизненными макаронинами по бокам от такого же распухшего и бесполезного туловища, внутри которого перепуганным речитативом билось сердце. Рука на загривке сжалась крепче, предупреждая, Энид не то закричала, не то запищала.
Ну хватит же, хватит, пожалуйста!.. Вот, я же маленькая и слабая, ну что я тебе сделаю, я боюсь, ты сильнее, я не буду так больше, я сдаюсь, ну отпусти меня…
В нос ударило что-то свежее — как дождь, как грозовые тучи над Невермором, — и одновременно что-то страшное, как когда она дралась с хайдом и вцепилась клыками — непривычно громадными и острыми — в костлявую волосатую ногу, и что-то бурое и вязкое хлынуло ей в пасть.
Она потом зубы по три раза в день чистила, пытаясь выбить из памяти этот прогорклый железный вкус.
Обжигая её горячим дыханием, которое пахло озоном и кровью, что-то большое и страшное наклонилось к ней и шепнуло на ухо, почти ласково, почти заботливо:
А ну-ка брысь отсюда.
На этот раз, когда Энид, беспомощно, испуганно заскулив, дёрнулась назад, чужая хватка разжалась, и она с размаху влетела макушкой Аяксу в рёбра. Тот поперхнулся воздухом: видимо, тоже что-то кричал.
— Энид! Господи, Энид, наконец-то, ты… — он поднял её на ноги, рывком, вгляделся в лицо, но так, чтобы не посмотреть случайно в глаза. — Ты в порядке?
— Нет, — помотала головой Энид. — Нет, всё очень плохо, Аякс, я тебя прошу, я тебя умоляю, пошли отсюда, дай мне руку, возьми меня за руку, бежим отсюда.
Аякс — милый, близкий, заботливый, смелый Аякс — не стал с ней спорить. Вместо этого он рваным движением стянул с себя пальто, насквозь пропахшее ими обоими, укутал им Энид, наконец отрезав её от этого жуткого запаха, и схватил её за руку.
И они побежали — прочь от барьера, от запаха крови и от того, что смотрело им вслед из оказавшегося совсем чужим леса.
