соль-диез минор.

— Вам уже объявили? Тигнари всегда говорит тихо, но его голос можно расслышать даже сквозь гомон сотни студентов Парижской консерватории во время обеденного перерыва в столовой на первом этаже. Он вообще все умудряется делать так, что его несмотря ни на что замечаешь — качество, полезное для музыканта, который играет в оркестре главные партии, так не теряешься в общем гуле инструментов. Кавех уныло оглядывает его поднос, заставленный всякой всячиной: стаканчик с овощными палочками, зеленый салат, фруктовый салат, дольки яблока и маленькие пластиковые коробочки сметанного соуса и меда — страх любого нормального человека. Впрочем, выглядит не так плачевно, как собственная одинокая тарелка с самым дешевым сэндвич-роллом, начинка которого больше похожа на переваренных червей из утробы мамы-птицы для подкормки птенцов, а не на горбушу с яйцом. — Если ты об отборочном этапе на международный конкурс при фестивале Ференца Листа, — Кавех уныло ковыряет ногтем край лаваша, — да, в конце первой пары к нам заглянула мадам Фарузан. Условия возмутительные, конечно. — И что же с ними не так? — интересуется Тигнари, вгрызаясь в сельдерей. — Тебя ущемляет необходимость работать с кем-то в команде и после делить все лавры? — Это мелочи, — отмахивается Кавех. Злосчастная тарелка с чем-то, должным быть едой, отодвигается на край стола. Зубы чешутся не поесть, а перетереть за насущные проблемы. — Мне банально некому предложить хотя бы организовать дуэт. Прости, но ты — точно мимо. Две скрипки? И что бы мы играли — концерт для двух скрипок Баха? Слишком скучно! — Даже если бы ты попытался мне предложить, я бы тебе отказал. Вообще-то, мы уже договорились… Кавех не слушает и продолжает гнуть свое: — Чайльд тоже минус. Флейта и скрипка звучат интересно в паре, но с его необязательностью и вздорным характером мы скорее подеремся на первой же репетиции, примирительно напьемся и разойдемся, а я потеряю бесценное время на подготовку к конкурсу. Можно было бы предложить Люмин сделать что-то совместно, но, уверен, она уже сидит где-нибудь с Сяо и разбирает идеи, что им сыграть. И вообще, скрипка лучше всего звучит с клавишными. А из пианистов у меня ни одного знакомого. Ужас! Когда тирада заканчивается, Тигнари лишь продолжает меланхолично жевать свои овощи. — Ну что ты так смотришь? — всплескивает руками Кавех, и стоящий напротив него поднос чуть не переворачивается от удара. — Прости, я случайно. — Ты слишком паришься, — качает головой Тигнари и на мгновение скрывается под столом, чтобы поднять все-таки упавший на пол соус. Хвала всему сущему, что коробочка была закрыта и не придется извиняться еще и за это. — Это возможность выступить на одной сцене с оркестром Венской академии, вообще-то, — взвивается Кавех, но вовремя придерживает руки при себе во имя сохранности чужих еды и нервов. Вместо этого он строго наставляет указательный палец на Тигнари и щурится: — И я планирую ее получить. Чего бы мне это ни стоило. — Не перенапрягись только, а то некому будет ехать в Бургенланд. Хотя подожди, ты туда в любом случае не доедешь, если будешь сидеть здесь и ныть, что тебе некого позвать в пару для участия в конкурсе. — Я. не. ною, — чеканит Кавех, подкрепляя каждое слово стуком ногтей по столешнице. — Просто не всем везет так, как вот этим. Он кивает в сторону мило щебечущего трио со струнного факультета. Самая младшая из них — Аяка, арфистка, с которой Кавех как-то пересекался на одном из обязательных групповых вузовских концертов в конце первого цикла обучения — это замечает, мило улыбается ему, склонив голову, и даже машет в знак приветствия. Он неловко кивает ей в ответ и поворачивается обратно к Тигнари. — Ты про Камисато и Тому? — Видишь еще какую-то знаменитую неделимую троицу поблизости? — пучит глаза Кавех. — Они меня восхищают и пугают одновременно. Как будто они шведская инцестная семья, даром что из Японии приехали. — Ты порой такой мерзкий, — кривится Тигнари, открывает контейнер с фруктовым салатом, а второй подталкивает к Кавеху. — Поешь, пожалуйста, по лицу вижу, что ты в последний раз ел хоть что-то в лучшем случае позавчера. — Издеваешься? — Это, — Тигнари брезгливо указывает на погрызенный сэндвич-ролл, — сложно назвать едой. Кавех не находит, что ответить, потому что с правдой спорить трудно. Он благодарно дергает уголком губ, подтягивая контейнер ближе к себе. Полноценная еда — даже сырая — сегодня не входила в его планы, поэтому вилку он не брал. — Сейчас приду. Обеденный перерыв заканчивался через пятнадцать минут, и столовую наводнили задержавшиеся на занятиях студенты, еще надеющиеся успеть перехватить хоть какие-то остатки с поварского прилавка или из вендингового автомата. Кавех еле проталкивается через толпу к стойке со столовыми приборами и даже успевает выцепить последнюю чистую вилку. Парочка студентов за его спиной разочарованно стонут, и это хоть как-то радует этим холодным февральским днем, полным разочарования от несправедливых препятствий на пути к музыкальной славе. Когда Кавех возвращается обратно к Тигнари, тот уже сидит не один. — Почему я не удивлен. — И тебе привет, Кавех, — едко тянет Сайно, раскладывая по столу листы партитур. Это настоящее кощунство, считает Кавех. На столешнице виднеются мелкие пятна-сгустки, судя по всему, от чего-то сладкого — они ведь отпечатаются на бумаге, соберут еще кучу грязи. Обращаться так с нотами — преступление. Кавех чувствует себя оскорбленным, будто верующий, нашедший на стенах церкви пошлое граффити. — А вы что, планируете выступать вместе? — он обводит парочку напротив вилкой в круг. — Я сказал тебе об этом минут десять назад. — Ничего ты не говорил! — оскорбленно восклицает Кавех. — Ты за своим нытьем не услышал, — Тигнари скрывает свое недовольство за партитурой. По беглому взгляду кажется, что это соната Мориса Равеля. — Я не ныл, — напоминает Кавех. — Меня тут не было, но я точно могу сказать, что ты ныл. Ты постоянно это делаешь, если не занят игрой, — встает на сторону Тигнари Сайно, устало подпирая ладонью щеку. — Вы друг друга стоите. Фразу «муж и жена — одна сатана» придумали специально для вас, сомнений нет. — Чур я не жена, — трясет указательным пальцем в воздухе Тигнари, не отрываясь от изучения нот скорее для вида, ведь кто не знает произведения Равеля, ну серьезно. — Согласен, должность ревнивой женушки больше подходит Сайно, — улыбается ему Кавех самой гадкой улыбкой из своего арсенала и отправляет в рот порцию салата. В него тут же летит долька яблока с чужого подноса. Кавех потирает ушибленный нос и жалеет о том, что у него недостаточно денег на еду, которую можно было бы запустить в ответ. — Кавех заслужил, но с тебя теперь яблоки на следующем обеде, — звучит непростительное предательство (ну, может, и простительное — через денек-другой). За столом повисает липкая тишина, в которой комфортно одному Тигнари: Кавех лелеет мысли о возможном отмщении, Сайно явно чувствует себя виноватым за расточительство, пусть и незначительное, чужого обеда. Тишину поддерживает и резкий отток студентов. Настенные часы над входом в столовую деликатно сигнализируют, что скоро следующая пара и пора бы возвращаться в аудиторию, а не набивать желудки и параллельно жаловаться на жизнь друг другу. — У меня вообще есть идея, — внезапно выдает Кавех, на что получает два красноречивых взгляда: скептичный от Тигнари и незаинтересованный от Сайно. Мнение последнего не учитывается, поэтому он продолжает: — Я уже говорил, что скрипка лучше всего работает с фортепиано. Почему бы не попробовать подцепить лучшего на факультете? И это может сработать, потому что чувак, занимающий первое место в рейтинге, судя по сплетням, не пользуется популярностью не то что у однокурсников, у всей консерватории. За исключением преподавателей, естественно. Вряд ли у него найдется вариант лучше меня. — Если ты про Аль-Хайтама, даже не думай, — фыркает Сайно, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. Поза, которая не сулила ничего хорошего. За ней следовали или нравоучения деда, запертого в теле молодого парня, или объяснения его не менее унылых анекдотов. В последнюю пару минут он не шутил, значит дальше… — Он ни с кем не играет. — Тебе откуда знать? — стреляет в Сайно недоверчивым взглядом Кавех. — Мы друзья, вообще-то, — жмет тот плечами. — Не в том смысле, как ты или я с Тигнари, но в какой-то степени. Мы периодически обедаем или занимаемся вместе. — Ты же виолончелист. — А вы с Тигнари скрипачи. И? — Мы хотя бы на одном факультете. Логично, что мы знакомы, — закатывает глаза Кавех. — Ты общаешься с Чайльдом и Дори, а они вообще духовики. Разделение на факультеты для студентов — не Великая Китайская стена для монголов. — Ладно, проехали, — роняет вилку в пластиковый контейнер Кавех. — Там все настолько плохо, да? Прям ноль шансов? — Я могу вас познакомить, но ты впустую потратишь время. — Неужто такой выдающийся засранец откажется от участия в одном из самых значимых конкурсов для студентов? Не верю, — нараспев тянет Кавех. — Он скорее отрастит себе вторую пару рук. Или убедит руководство, что орган — это два инструмента, а не один. Сайно смеется на этих словах — и это худшее, что слышал Кавех в своей жизни. В частности из-за того, что смеются в том числе и над ним. — Помоги ему, — Тигнари пихает локтем Сайно в плечо. — Освободишь нам немного времени, пока он будет носиться за этим Аль-Хайтамом. — Ладно, — легко соглашается тот, одним словом утихомиривая очередной виток раздражения и обиды Кавеха от выпада Тигнари. — У него сегодня занятия до семи. Второй этаж, третья дверь слева от главной лестницы. Не опаздывай. *** Кавех приходит раньше назначенного времени и мнется у двери в аудиторию, нервно поглядывая на наручные часы каждые пятнадцать секунд в надежде увидеть, что стрелки наконец указывают на семь часов вечера. И каждый раз разочаровывается, не находя их в нужном положении. Не отвлекают даже попытки лишний раз прокатить в мыслях ворох аргументов, почему Аль-Хайтам должен — нет, обязан — принять его милостивое предложение о сотрудничестве. За весь день Кавех так часто это делал, что, начиная с десятого прогона, заканчивал свою мысленную тираду буквально за минуту, настолько все отскакивало от языка. Пожалуй, так рьяно он ни к чему не готовился с момента поступления в консерваторию. Может, еще к первым экзаменам, когда не знал, что все не так уж и страшно — ведь их умудрялись сдавать даже последние лодыри и разгильдяи вроде Чайльда и его странного дружка Итто. — О, ты уже тут. Голос сбоку вытаскивает Кавеха из собственных мыслей, и он натянуто улыбается, отталкиваясь от стены. — Нервничаешь? — усмехается Сайно и, наоборот, приваливается спиной к противоположной стене коридора. — С чего ты вообще это взял? — дергает подбородком Кавех. — Тигнари говорил, что ты, когда нервничаешь, становишься гиперпунктуальным. И однажды прождал полтора часа под его подъездом, когда он позвал тебя выступить вместе с ним и Нилу на поэтических чтениях в местном книжном. — Я не нервничаю. — Он тебя не укусит, просто откажет. Это нестрашно. Смешливые ноты в голосе Сайно вызывают зуд под кожей. Кавеху приходится засунуть руки в карманы брюк и сжать кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Потасовка в здании консерватории — не самая достойная причина для дисциплинарного взыскания, тем более когда их и так накопилось достаточно. Справиться со свербящим желанием ударить хотя бы словесно помогает открывшаяся дверь аудитории. Начало восьмого — в коридор вываливаются истосковавшиеся по свежему воздуху студенты. Сайно вытягивает из общей кучи одного из них за ремень сумки. Кавех не успевает его толком осмотреть, чтобы оценить потенциальные риски, только цепляется взглядом за пальцы, стягивающие наушники с головы на шею. — В общем, это Аль-Хайтам, — Сайно указывает на оного, а потом машет ладонью в другую сторону: — А это Кавех. Я вас представил друг другу, моя работа на этом закончена. Я ухожу, пока. Они замирают в одинаковой позе — смотрят в удаляющуюся ровную спину, обтянутую белой хлопковой рубашкой. У них сейчас явно сходятся мысли, и чем это не повод начать разговор? — Он странный. Аль-Хайтам переводит нечитаемый взгляд на Кавеха и перекидывает сползший ремень сумки на плечо. Кавех часто встречал в книгах выражение «хоть топор вешай», но только сейчас понимает, каково это, когда в помещении становится слишком душно и воздух ощущается плотной липкой массой. — Меня зовут Кавех, — он выпрастывает руку из кармана и медленно протягивает ее для рукопожатия. — Это я услышал, — поджимает губы Аль-Хайтам, игнорируя раскрытую ладонь перед собой. Кавех стыдливо прячет ее обратно в карман. — Я с… — Скрипач. Заканчиваешь второй цикл в этом году. Выражение полного недоумения и растерянности на чужом лице заставляет его объяснить: — Слышал тебя на отчетнике в прошлом году. Сен-Санс. Интродукция и рондо-каприччиозо. Аккомпаниатор у тебя был так себе. И произведение совсем не твое. Кавех вспыхивает. На щеках ощутимо колет рассерженный румянец — еще никто не смел критиковать его репертуар. Его наставница, мадам Фарузан, естественно, не в счет: это ее работа — направлять студентов и с высоты своего опыта делиться советами, что может сработать лучше. — Еще что скажешь? — злобно щурится Кавех в каменное лицо напротив. Они с Аль-Хайтамом одного роста, но почему-то он ощущает себя ниже минимум на полголовы и переходит в оборонительную позицию. — Я тоже планировал тебя найти. Но ты избавил меня от необходимости прикладывать лишние усилия. Аль-Хайтам усмехается. Правый уголок губ вздергивается буквально на пару миллиметров, но в этом жесте столько снисходительности, что Кавех тонет в праведном негодовании. Не ему здесь оказывают честь, это он оказывает честь, что пришел и удостоил личной аудиенции. — С чего бы тебе искать меня? — Кавех пытается зеркалить выражение лица, но выходит только плотоядный оскал. Все равно что огромная неоновая вывеска над головой: «Не подходи, убьет к херам собачьим». — Думаю, для того же, для чего меня искал ты. Фортепиано лучше всего звучит со скрипкой. Фраза идентична тому, что сказал Кавех Тигнари за обедом. Разница лишь в порядке слов, и она переворачивает значение вверх тормашками. Или все-таки его переворачивает то, каким надменным и поучительным тоном произносит эту фразу Аль-Хайтам. Кавех пока не определяется, что именно его триггерит, но все равно поправляет: — Скрипка с фортепиано. — Все так, как я сказал, — и снова правый уголок губ ползет вверх. — Именно скрипка обычно солирует, а фоно идет на подсосе. — Познания в музыке у тебя хромают. Начинаю сомневаться, что сделал правильные выводы относительно тебя. — Взаимно, — цокает языком Кавех. И мысленно на заметку берет, что предостережения Сайно не стоят и выеденного яйца. Даже того сблеванного месива в сэндвиче из автомата на обед. Ведь Аль-Хайтам не так уж и противится объединению. А вот о его манерах и поведении Сайно как-то не удосужился уведомить. И они выглядят проблемой, огромной проблемой — больше, чем площадь Марсова поля или даже всего Парижа, если не всей Франции. — Не переживай, я поднатаскаю тебя по истории музыки, — наигранно дружелюбно обещает Аль-Хайтам. — И даже не возьму ни цента за репетиторство. Хотя для всех прочих ценник у меня высокий. — Какое благородство, — сарказм льется из каждого звука. — Вообще я опаздываю по делам. Так что предварительно забиваемся на завтра так же в семь. Я возьму твой номер у Сайно, чтобы скинуть сообщение с местом и вообще напомнить тебе, чтобы ты не забыл. — Эй! Может, я не могу завтра? — возмущается Кавех. — Если не можешь, вероятно, нам не по пути, — безразлично заявляет Аль-Хайтам и натягивает наушники обратно на голову. Конец реплики он уже произносит громче, видимо, хуже слыша себя из-за включенной музыки: — Я не хочу тратить время впустую. Так что до завтра. Как только Аль-Хайтам скрывается за поворотом на лестницу, Кавех устало сползает вниз по стене и звучно бьется пару раз о нее затылком. В одном Аль-Хайтам, как ни прискорбно, прав. Лучшие должны держаться лучших — это незыблемое правило любого учебного заведения, да и всей жизни в целом. Кавех немного слукавил — и себе в том числе, — когда абстрактно назвал Аль-Хайтама в разговоре неким персонажем из рейтинга. Он следил за всеми студентами, чьи имена произносили в стенах консерватории с благоговением и восторженным трепетом. Вне зависимости от факультета. И об Аль-Хайтаме он знал уже года три. Просто не мог не знать, ведь новость о том, что в консерваторию поступил сын прославленного дуэта скрипачки и композитора, выступающих под названием «Параллакс Луны», облетела все студенческие паблики в соцсетях еще до начала учебного года. Даже Тигнари, далекий от мира сплетен и не интересующийся ничем, кроме музыки (и Сайно), был в курсе. С тех пор Кавех рьяно следил за Аль-Хайтамом. И на открытых отчетниках у него тоже был: в воспоминаниях еще живо исполнение третьего концерта Рахманинова — точнее, каденции первой части. Одно из самых технически сложных произведений, второй курс первого цикла и абсолютно сухое, без капли испарины лицо в конце — было достойно восхищения. Достойно и сейчас. Именно поэтому Кавех готов потерпеть заносчивость своего — теперь уже точно — партнера. Тем более терпеть всего-то три с половиной месяца. *** Всю ночь Кавех проводит за ревизией личной нотной библиотеки. Когда содержимое последней — четвертой — картонной XL-коробки заканчивается, он обращается к великому и могучему интернету. Сквозь адскую сонливость, особенно сильно навалившуюся ближе к пяти утра, его проводят несколько жестяных банок самого дешевого энергетика из продуктового прямо перед воротами общежития и жгучее желание утереть нос в негласно начавшемся соревновании, кто кого закопает. Причем в этом соревновании не было четких правил и разделения на этапы, только те, что придумал сам Кавех. Первой задачей в списке он ставит необходимость показать, что он не из тех, кто упускает временные ресурсы. Второй идет необходимость продавить свою позицию — скрипка важнее фортепиано, так велит сама история музыки, по которой у него, вообще-то, высший балл. Решение обеих он собирает в аккуратную теплую стопку, выплюнутую принтером в ближайшей печати в первые минуты после ее открытия. Бережно кладет в пластиковую папку на кнопке и прячет в рюкзак до вечера. Уж сегодня Кавех посмотрит на лицо этого павлина, когда умоет его десятком предложений для выступления и чертовым докладом по истории музыки со ссылками на все значимые для мировой культуры произведения со скрипичным соло. Но сначала — литр кофе из автомата с ударной дозой сахара и сдвоенный семинар по профилактике типичных заболеваний музыкантов. Несколько часов разговоров о карпальном туннельном синдроме, дискинезии и прочем — идеальное снотворное. Кавех почти чувствует себя человеком, проснувшись в пустой аудитории от тычка линейкой под ребра от преподавателя. И стыда совсем не испытывает, хотя изображает его перед разгневанным месье Асфандом с достоверностью лучшего актера драматического театра. Пустое вообще-то — многим достаточно синяков под его глазами, чтобы сделать поблажку за «внезапное отключение на парах». Лишь единицам этого было мало, преимущественно тем, кто ловил Кавеха спящим не в первый и даже не в пятый раз. Месье Асфанд, хвала всем богам, пока еще не перекочевал в касту неверящих. — Итак, как вчера все прошло? Тигнари ловит его под руку у главного входа в консерваторию, когда он собирается слинять в образовавшееся между занятиями и оговоренной встречей окно в какую-нибудь кафешку. Аль-Хайтам действительно написал ему около полудня, подтвердив, что в семь будет ждать в вечно пустующей аудитории на четвертом этаже. Сейчас без четверти пять — и маяться в стенах альма-матер нет никакого желания. — Сносно, — коротко отвечает Кавех. — Я собираюсь просрать последние деньги, выделенные на неделю, на огромный кусок штруделя, иначе умру от остановки мозга из-за недостатка глюкозы в крови. Составишь компанию? — Только если меня ждет более развернутый рассказ о знакомстве с твоим пианистом, — выдвигает условие Тигнари. — Расскажу, конечно. И ничего он не «мой», — кривится Кавех и толкает двери навстречу свежему еле теплому воздуху улицы. Они оседают в ближайшем цивилизованном кафе, чей внешний вид не кричит о том, что заработать отравление тут можно просто посидев за столиком. В меню Café Jean Кавех не находит штруделя, зато видит домашние профитроли с ванильным мороженым, шоколадом и взбитыми сливками — и всего за девять евро. Не такая уж и плохая альтернатива. А уж вместе с капучино за пять пятьдесят — вообще сказка. — Первое — он заносчивый индюк. Гораздо заносчивее, чем я. Ты буквально можешь умножить меня на бесконечность, и получится Аль-Хайтам, — начинает Кавех, когда официант забирает меню и уходит передавать заказ на кухню. — То есть ты признаешь, что ты заносчивый индюк? — смеется Тигнари в кулак. — Что?.. — рот Кавеха округляется, а в глазах мелькает внезапное понимание. — Нет, боги, конечно, нет! Это он заносчивый индюк. У меня же здоровая самооценка и понимание своего неоспоримого превосходства в определенных сферах. Не более того. — Ну-ну, продолжай себя успокаивать, — сочувственно кивает Тигнари. — Я больше тебе ничего не скажу, — нахохливается Кавех и отворачивается едва ли не спиной. — Простите, о, Великий, что посмел оскорбить вас своим неаккуратным словом, — декларирует Тигнари и укладывается лбом и раскрытыми ладонями в столешницу, изображая святое раболепие. — Так и быть, прощен. На чем я остановился? Ах, да! Заносчивый индюк, который считает, что… Под профитроли, кофе и фырканье Тигнари время проносится незаметно. Кавех случайно бросает взгляд на часы и буквально подскакивает на стуле. Он уже пару минут как должен зачитывать заготовленную для Аль-Хайтама речь, а вместо этого продолжает распинаться, какой тот идиот (и это он даже не успевает дойти до середины списка своих претензий!). — Черт, мне пора бежать. Расплатишься, ладно? — Кавех высыпает горку мелочи рядом со своей чашкой и под понимающий кивок срывается с места. Запыхавшись, он вбегает в аудиторию в расстегнутой куртке и уже готовится отбиваться от чужого недовольства, но все слова оседают кислым на языке после приветственного: — Ты опоздал. Я уже собирался уходить. Аль-Хайтам сидит на банкетке перед фортепиано — крышка открыта, на пюпитре стоят раскрытые ноты, — и он не выглядит как человек, который планирует куда-то уходить в ближайшее время. Позер, набивающий себе цену, не иначе. — Десять минут. Это даже меньше, чем дается преподавателям, прежде чем покинуть их пару, — все-таки отбивается Кавех. — Не вижу скрипки. Ты передумал? Мог об этом написать сразу и… — И не тратить твое драгоценное время, да-да, знаю, — Кавех скидывает свои вещи на ближайшую парту и усаживается на них задницей поверх. — Я не передумал. Вряд ли она мне сегодня пригодится, мы пока еще даже не выбрали произведение. Да и у меня для тебя целая лекция, почему ты был не прав. — Это в чем же? Во вздернутой брови Кавех отмечает первую осязаемую эмоцию. Интерес. Ну, конечно, как выбить из камня искру? Ударить по нему чем-то подобным — и желательно не жалеть сил. Кавех выуживает из рюкзака папку и пролистывает ее содержимое. — В том, что фортепиано довлеет значимостью над скрипкой. Вот здесь, — Кавех трясет в воздухе своим семистраничным докладом, — подробно разъяснено, почему это туфта полная. — Ты серьезно расписал черт знает сколько страниц, просто чтобы доказать свою правоту мне? Я польщен. Кавех скручивает доклад в трубочку, тянется вперед и чуть не падает с парты, но все равно умудряется стукнуть им Аль-Хайтама по плечу. На какую реакцию он вообще рассчитывал? — Ой, иди ты! — Пойду, когда мы сделаем хоть что-то полезное, — Аль-Хайтам наклоняется к своей сумке, стоящей сбоку от фортепиано. Протягивает через мгновение более внушительную стопку листов и кивает: — Меняю свое на твое. Я же правильно понял, что помимо бессмысленной попытки самоутверждения в твоем «докладе» еще и твои пожелания по выбору композиции? — Допустим, на этот раз ты прав, — опасливо соглашается Кавех и забирает чужую подборку нот. На первом же листе он видит концертное соло соль мажор Шарля Данкля и находится в секунде от того, чтобы увидеть внутренности своей черепной коробки.