соль-диез минор.

— Клянусь всеми богами: в следующий раз я выкину его из окна и сверху еще уроню фортепиано. Ну так, для верности. Чайльд долго смотрит на Кавеха. Щурится слегка — и в его взгляде явственно зажигается азарт любителя потасовок, у которого кулаки чешутся чаще, чем у нормального человека просыпается голод в течение дня. — Если ты серьезно, я даже готов помочь, — говорит он и картинно разминает кисти, хрустя пальцами. Кавех фыркает так громко, что в голове звенит и перекрывает все мысли. — Конечно, я серьезно. Он не-вы-но-си-мый, — скандирует по слогам, смакуя каждый звук на языке, как если бы это было вино дороже десятки евро за бутылку. — Мы суммарно провели вместе около часа, а он выбесил меня сильнее, чем Сайно за два года. Это, я считаю, настоящее достижение. Нет никого, кто вымораживает сильнее Сайно и его анекдотов. — Не было, ты хотел сказать, — поправляет Чайльд, откидываясь на спинку компьютерного кресла. — Точно, — соглашается Кавех и падает ничком на кровать. Она в общажной комнате Чайльда лучше, чем в собственной. Тут в целом все гораздо лучше. Помещение, явно рассчитанное, как минимум, на двоих человек. Свежий ремонт. Светлые серо-голубые однотонные стены. Кипенно-белые пластиковые стеклопакеты, из которых морозно не задувает зимой. Не вековой давности мебель, которая с радостью наградит парочкой заноз или царапин о покоцанные углы, а новая — самые дорогие позиции из каталога IKEA. И компьютерное, мать его, кресло — игровое, с мягкими валиками под поясницу и шею. Кавех готов продавать душу каждый раз, когда Чайльд разрешает остаться на ночь в его комнате. Как минимум из-за кровати, на которой сейчас лежит: огромное ложе два на два метра с жестким матрасом и ворохом пуховых подушек — ну что может с этим сравниться? Правильно, ничего. — Почему ты вообще в него вцепился, если он такой говнюк? — вопрошает Чайльд, запрокинув голову и раскручиваясь вокруг своей оси на кресле. — В консерватории сотни клавишников. И я уверен, что любой из них падет перед тобой ниц, если услышит предложение о совместной работе. Кавех прижимает ладони к лицу, а из его рта вырывается что-то среднее между тоскливым воем и отчаянным рычанием. — Мне не нужен любой, — наконец тяжело выдыхает Кавех и поворачивается на бок, чтобы видеть Чайльда. — Победа не достается посредственностям, а их среди всех студентов консерватории примерно девяносто процентов. Это уже существенно сокращает количество потенциальных кандидатов. Кроме того, оставшиеся десять нужно разделить по существующим факультетам. Подсчеты грубые, но в общем и целом… В среднем на каждый факультет приходится около одного процента интересных мне вариантов. Дальше мы отсеиваем первогодок, которые, может, уже хороши, но точно не дотягивают до моего уровня. И в итоге остается тысячная процента. И зовут ее Аль-Хайтам. В изломе бровей Чайльда — тотальное непонимание, как если в начале вечеринки сказать ему, что сегодня все двигаются на трезвом. Он открывает-закрывает рот, собирая мысленно слова в предложения, задумчиво опускает-поднимает указательный палец в воздух, наконец качает головой и сдается — выбирает глупейший из вопросов. — А зачем тебе вообще этот конкурс? Твой куратор — музыкальный руководитель Национального оркестра Франции. И ты можешь это отрицать, но она тебя боготворит и наверняка поможет устроиться после выпуска. — Мадам Фарузан прелесть, но… — Кавех замолкает и пожевывает нижнюю губу. Чайльд пришел в консерваторию ради развлечения, а не из-за любви к музыке или желания построить великую карьеру и стать кем-то вроде Паганини, только от мира флейты. Средние оценки, минимум внеклассной активности. Он даже не всегда появлялся на обязательных выступлениях на том же «Радио Франс», куда мадам Фарузан и коллеги таскали абсолютно всех студентов несколько раз за год. Честно, Кавех вообще не понимал, на кой черт ему сдалась учеба. Помимо прочего, Чайльд был богатеньким мальчиком, для которого ни одна дверь никогда не закрывалась. При этом Кавех так же вообще не понимал, откуда у него деньги. Чайльд рассказывал, что семью в большей степени содержит он, но вот о работе — не говорил ни слова. Иногда Кавех подозревал, что она связана с чем-то порицаемым, запрещенным или даже преступным: стриптиз, эскорт, торговля наркотиками и оружием — а может, сразу все вместе. И вот как такому человеку объяснить значимость этого дурацкого конкурса? — Я хочу добиться всего сам, понимаешь? — говорит Кавех и поджимает колени к груди. — Зарекомендовать себя где-то за пределами консерватории и Франции. Фестиваль Листа — классный старт. Вдруг кто-то из Венского филармонического оркестра решит: «Вау! Да он хорош, давайте пригласим его на прослушивание?». Я как раз летом заканчиваю второй цикл скрипки и не планирую идти на третий. И осенью мне будет нужна работа. Почему бы ей не стать местом в оркестре? — Ты собрался переезжать в Австрию? — Не совсем. Я люблю Францию. Париж — мой родной город. Но если на какое-то время мне придется переехать, я готов. Тем более, мне вроде как негде жить после выпуска. В общагу путь будет закрыт, возвращаться к тетке и племянникам нет никакого желания, а снимать квартиру мне не по карману. Чайльд шумно выдыхает и тормозит крутящееся кресло ногами. Кавех лежит на кровати, но его все равно мутит от представления, как у того плывет перед глазами после проверки вестибулярного аппарата. — Что-то разговор стал слишком грустным. Начали за хуесосинг Аль-Хайтама, а закончили за плачевное положение дел в общем, — замечает Чайльд. — Ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне за помощью? Ну, в случае чего. — Чтобы ты пристроил меня содержанкой к какому-нибудь богатому папику? — посмеивается Кавех, моментально сбрасывая с плеч подступивший экзистенциальный кризис от скорого завершения отношений с альма-матер. — Пожалуй, такой помощи мне не нужно. — Когда-нибудь я дам тебе в нос и не буду за это извиняться, — предупреждает Чайльд. Кавеха прорывает на полноценный смех. Как будто Чайльд хоть раз извинялся за пьяные потасовки, которые сам обычно и начинал. Ну, может, однажды что-то такое и было. Хотя фингал у Кавеха под глазом появился вряд ли от кулака лучшего друга: никто из них двоих ничего не помнил, окружающие не видели, чтобы они дрались, и вообще тот вечер закончился чинной поездкой на такси до общаги (если верить истории заказов и не изменившемуся рейтингу пассажира в приложении). И все равно Чайльд тогда стыдливо расшаркивался в извинениях и надарил десяток дорогущих плотных консилеров, чтобы было чем перекрывать синеву и желтизну на коже. — Получишь в нос в ответ. Тоже без извинений, — парирует Кавех. Чайльд изображает большим и указательным пальцами жест «окей» и неожиданно подкатывается на кресле ближе к кровати. — Если уж мы закончили с Аль-Хайтамом, мне тоже нужно в тебя проораться, — начинает он. Кавех закатывает глаза. Знает, что дальше последует — очередные страдальческие стенания о руководителе циклов флейты из Китая. Единственные занятия, которые Чайльд ни разу не пропускал ни в жутчайшие похмелья, ни в болезни, вел сорокалетний — «ему тридцать восемь!» — Чжун Ли, первая флейта того же Национального оркестра. Чайльд весь первый цикл капал на него слюной, сидя на первой парте, а на втором наконец решил подобраться ближе. Заигрывал и флиртовал на парах, задерживался в аудитории после и выспрашивал какую-то чепуху, посещал его выступления и якобы ненавязчиво сталкивался с ним в фойе концертных залов — в общем, выполнял программу максимум по аккуратному и тактичному соблазнению, которая заключалась в намозоливании глаз. Но пока все было безуспешно. — Короче, помнишь я пригласил его на кофе, а он отказался? — продолжает Чайльд и закидывает ноги на кровать. Кавех кивает. — Так вот. Он отказался не потому, что ему неинтересно провести время со мной. — Да ну? — скептично вздергивает бровь Кавех. — Ага. Я просто придурок. Он же из Китая! — восклицает Чайльд так, будто раскрыл главный секрет мироздания, не меньше. — В Китае пьют чай, а не кофе. Готов поставить сотню, что от приглашения в чайную он не откажется. — Хочу с тобой поспорить, но поддержать ставку не могу. — Неужто не веришь, что у меня получится вытащить его на свидание? — в голосе Чайльда едва заметно звучат обиженные нотки. Но для человека с идеальным музыкальным слухом уловить их не составляет труда. — Тебе двадцать четыре, а ему сорок. Почти сорок, — исправляется Кавех, когда замечает обращенный на себя испепеляющий взгляд. — Вот был бы ты лет на десять старше, у вас еще могло бы что-то получиться. Но тут — без шансов. Извини, друг. — Возраст — просто цифра, — надувает губы Чайльд и пихает Кавеха пяткой в бедро. Больно, черт возьми. — Ага, да, конечно. По такой логике можно спать с восьмилетками. Ну а что? Возраст ведь не играет никакой роли, — выдает саркастичное Кавех. — Фу, мерзость, — кривится Чайльд и снова пинается пяткой в то же самое место. Еще один удар, и точно появится синяк. — Это совсем другое. Дети же недоразвитые, их брать во внимание и вообще трогать нельзя. — Ни на что не намекаю, но в двадцать с лишним тоже можно быть недоразвитым. — Ты сейчас про меня, что ли? — Нет! — отмахивается от стремительно несущейся на него стопы Кавех. — Я про своего сноба. Но проехали. Вернемся к твоему деду. Западать на старперов — кринж. Могу понять и принять только те отношения, где дед — престарелый шугар дэдди, который одной ногой стоит в могиле, а второй пишет завещание, переводя на тебя свое многомиллионное состояние. Чайльд заходится лающим хриплым смехом. Таким, который прошибает до слез и вызывает колющую боль в боку. — И этот человек говорит мне, что не хочет быть содержанкой! — Понимать и принимать — не значит желать таких отношений, — с серьезной миной произносит Кавех. Нет, иногда, конечно, хотелось заиметь в распоряжение чужую бездонную кредитку. Никаких забот — только безудержное корпение над нотными тетрадями с карандашом в одной руке и скрипкой в другой. Но, увы и ах, гордость Кавеха не позволяла ему сидеть у кого-то на шее и уж тем более расплачиваться сексом за возможность творить и просто жить. — Ага, да, конечно, — пародирует чужие интонации и фразу Чайльд. — В любом случае, ты — не я. И без обид, но на твое мнение мне похуй. Ты вообще видел пальцы Чжун Ли, а? Я однажды застал его в столовой, и он ел палочками. Это выглядело чертовски горячо. Не могу даже объяснить почему, но, блядь, Кавех! Если бы ты это увидел, то тоже согласился, что это сексуально! Кавех вскидывает раскрытую ладонь в сторону Чайльда, как барьер и стоп-знак одновременно. Не хватало начать представлять и — ужас какой! — сексуализировать прием пищи в связке с еще чуть-чуть и престарелым преподом. К такому жизнь его явно не готовила. Да и какие вообще пальцы могут быть у флейтистов? То ли дело пианисты: у всех как на подбор изящные вытянутые кисти, которыми легко охватить больше одной октавы в процессе игры на фортепиано. — Прекращай, иначе тебе придется встретиться с содержимым моего желудка. — Как будто впервые! — всплескивает руками Чайльд в притворной усталости от жизни. Цепляется взглядом за циферблат часов на левом запястье и смешливо смотрит из-под ресниц. Еще и улыбается гаденько-гаденько. — Хотя ты не успеешь. Тебе пора на встречу с твоим пианистишкой. Кавех резко выпрямляется, усаживаясь и спуская ноги с кровати. В этот раз он не должен опоздать, чтобы не выслушивать очередной чсвшный прогон с подтекстом «ты даже ногтя моего мизинца не стоишь, нахуй ты мне такой нужен». И вообще больше не должен давать и микроповода для каких-то претензий и наездов. — Блядь, точно! — хлопает себя по щекам Кавех, наспех засовывая ноги в стоящие у кровати кроссовки. Зависает на мгновение, а потом поднимает глаза на Чайльда. — Так что мне с ним делать? Без шуток, я боюсь, что в какой-то момент убью его. Чайльд сцепляет ладони в замок и кладет их на живот. Выглядит при этом как дон итальянской мафии. Вот теперь Кавех готов поставить сто евро — только не на неудачу в заигрывании с преподом, а на то, что работа Чайльда незаконная и карается огромными тюремными сроками. — Это не про тебя, но попробуй потерпеть. Стерпится — слюбится. С Сайно ты ведь смог, — пожимает плечами Чайльд. Кавех неопределенно качает головой из стороны в сторону. — Я терплю его только ради Тигнари. — Они, кстати, начали встречаться? — Если бы, — морщит нос Кавех. — Бегают вокруг друг друга, как голуби во время брачного периода — нахохлившись и распушив хвосты. И нихуя. — М-да, — тянет Чайльд и внезапно лукаво дергает уголком губ. — Но вот тут ты со мной точно спорить не будешь: они глупые и слепые придурки. — Аминь!

***

У Кавеха дергается глаз. Он чувствует, как кожа на нижнем веке вздымается и опускается мелкой пульсирующей точкой. Ее движения расходятся нервными импульсами по всему телу и концентрируются в руках. Кавех дергано стучит костяшкой указательного пальца по нотам на парте. По ту сторону от него — Аль-Хайтам и его уничижительный взгляд, трактовать который можно только как «твое мнение мне до пизды». Им же он метафорически нажимает на кнопку передачи хода на воображаемых часах вроде тех, что используют во время шахматных партий. — В сотый, тысячный раз повторяю: мы не будем играть Жака Обера, — горячо протестует Кавех, вкладывая в голос всё несогласие и раздражение, на которые только способен. — «Престо» — отличный вариант. Ведущая и не слишком скучная в техническом плане фортепианная партия. Дополняющая, но не перебивающая ее скрипка. Мне нравится, — удовлетворенно хмыкает Аль-Хайтам. — А мне — нет, — поджимает губы Кавех и кладет поверх ненавистных нот новые. — Мы будем играть «Дьявольскую трель» Тартини. — Это скрипичное соло, — брезгливо замечает Аль-Хайтам. Кавех упирается локтем в парту и подпирает кулаком щеку. По лицу ползет победная улыбка. Как же так — великий знаток истории музыки и не знает простейших вещей? — С виолончелью или фортепиано, — Кавех делает театральную паузу, внутренне ликуя от зарождающейся в уголках сощуренных глаз Аль-Хайтама злобы, — в сопровождении. Аль-Хайтам корчит сложное лицо. В узко поджатой линии-нитке губ — презрение; во вскинутых бровях — ошеломление от неслыханной ранее дерзости; во взгляде — мрачная холодность. Кавех думает, что пару минут назад выглядел точно так же — разве что менее сдержанно: Кавех знает, что в особо острые эмоциональные вспышки у него краснеет переносица, а глаза лихорадочно блестят, будто он закинулся бутылкой-другой вина. У Аль-Хайтама же весь спектр эмоций таится в мелких деталях, которые подметить можно только с близкого расстояния, как сейчас, где между ними — ширина парты в несколько десятков сантиметров. — Я говорю нет. Никакого Тартини, — безапелляционно отрезает Аль-Хайтам ровным голосом. — Тогда Перголези! — Слишком скучно. — Если у тебя не дрожит что-то внутри от «Арии», нам не о чем с тобой разговаривать. — Она простая, Кавех, — Аль-Хайтам произносит это так, будто объясняет отстающему в развитии на добрую декаду лет алфавит и делает это уже в -дцатый раз. — В твоем лонг-листе есть Данкль. Вот что просто, — ядовито плюется Кавех. — Еще предложения? В голове как мантра прокручиваются слова Чайльда: «С Сайно ты ведь смог». С Аль-Хайтамом тоже нужно смочь. Кавех с остервенением трет лицо ладонями, силясь задавить подступающее желание отхлестать морду напротив увесистой стопкой нотных листов, которые они притащили на сегодняшнюю встречу. Одним неверным движением можно было бы даже вспороть Аль-Хайтаму щеку — острым бумажным краем под правильным углом. Кавех держится только из соображения, что марать партии кровью — как и всем прочим — то еще кощунство. — Окей, — берет себя в руки — уже фигурально, а не буквально — Кавех. У него есть идея. — Давай поступим так. Сыграй свое самое любимое произведение. То, которое до дрожи любишь. Без оглядки на существование других инструментов-аккомпаниаторов. — Зачем? — непонимающе косится Аль-Хайтам. — Просто сыграй, — вымученно просит Кавех. — А потом я сыграю то, что нравится мне. Аль-Хайтам неожиданно послушно поднимается с места и пересаживается за фортепиано. Чинно одергивает рукава рубашки, обнажая запястья, прокручивает ими в обоих направлениях и проминает пальцы, щелкая суставами фаланг. Кавех невольно заглядывается. У всех музыкантов есть свои привычки по подготовке к игре, но за пианистами перед выступлениями он толком не наблюдал — аккомпаниаторы на концертах не более чем предмет интерьера, настукивают там что-то по клавишам, потому что так требует регламент, и ладно. Едва пальцы Аль-Хайтама извлекают из музыкального инструмента первые звуки, Кавех понимает, какую композицию выбрал его горе-партнер. Третий концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром ре минор. Почти неудивительно: Рахманинов — это не скучно, это пиздецки интересно даже в коротеньких романсах вроде «Островка». И зачастую сложно. Но Аль-Хайтам с такой легкостью быстро-быстро перебирает руками по клавишам, словно живет в параллельной вселенной, где время ускорено вдвое или втрое. В движениях все отточено до последнего взмаха, до последнего прыжка пальцами. Настолько, что Аль-Хайтам даже не смотрит, что делает. Играет, прикрыв глаза, вытянувшись по струнке и замерев всем телом, кроме рук и стоп, нажимающих в нужный момент на педали фортепиано. И, окей, его исполнение превосходное. В технике ему действительно нет равных. Кавеха пробирает слабой щекоткой гордости, что Аль-Хайтам принял его предложение, а не выбрал себе в дуэт кого-то еще. Когда дело касается не глупых отчетников в консерватории, а серьезных выступлений — и солирующий инструмент, и аккомпанирующий должны звучать идеально. И, пожалуй, Аль-Хайтам более чем дотягивал до его, Кавеха, гениальности. — Я думаю, этого достаточно, — резюмирует Аль-Хайтам через десяток минут и оборачивается к Кавеху. Дарит один из фирменных взглядов «мы тратим время» и раскрытой ладонью указывает на чехол со скрипкой. — Твоя очередь. Кавех весь подбирается и выпячивает грудь колесом, прижимая скрипку подбородком к плечу, обхватывая пальцами ее узкую шейку и занося смычок. Задерживает дыхание, прогоняя перед мысленным взором стройные ряды карандашных нот, а потом набирает полные легкие воздуха, концентрируя все внимание на струнах и делая первый рваный взмах рукой. Собранность полностью исчезает после шестнадцатого такта. Кавех влетает в мелодию, привыкает к ней снова, потому что каждое исполнение — уникально, несмотря на четко прописанные ритм, тональность и прочее. Чувствует себя в своей колее, несется по синусоиде нот, то взлетая вверх, то опускаясь вниз. Невзначай идет наперекор обозначенному в памяти: где-то обрывает звук раньше, где-то добавляет незначительную паузу. Ведет историю, рассказанную в музыке, так, как чувствует в данный момент. Еще надрывнее, еще резче, еще драматичнее. Связывает ее с бурлящими внутри эмоциями, смешивает все в гремучий коктейль. Кавех заканчивает весь взмокший, хотя на игру уходит от силы пара-тройка минут, да и произведение не такое уж и напряжное — лишь систематическое повторение нескольких элементарных форм с небольшой вариацией. Он, не выпуская смычок, утирает тыльной стороной ладони лоб и смотрит на Аль-Хайтама. Тот сидит каменной статуей на своей банкетке — даже плечи не вздрагивают при дыхании. Возможно, растерялся, не найдя в памяти и крохи информации об услышанной сейчас композиции. А их быть и не могло. Кавех ждет чего-нибудь — оценки, мнения, комментариев, — но Аль-Хайтам лишь молчит, сливаясь с мебелью в единый монолит безмолвных и безжизненных предметов. — Прежде, чем я скажу тебе, что это, ответь мне: тебе понравилось? — спрашивает Кавех, от нетерпения беря ситуацию под контроль. Аль-Хайтам закусывает щеку изнутри, отчего его скулы очерчиваются еще сильнее — того и гляди косточка прорвет кожу. Кажется, желание нанести физический вред в ответ на моральное насилие и увидеть кровь на этом заносчивом придурке становится навязчивой идеей. Кавеха это почти не пугает. Он списывает все на сублимацию агрессии в визуальной форме: пока что-то существует только в его воображении, ничего страшного не происходит. Тем более что желание затихает, когда Аль-Хайтам говорит: — Это звучит… интересно. На удивление. Никаких сложных процессуальных форм, но почему-то музыка все равно увлекает. — Ха, — выталкивает сдавленный хмык из горла Кавех. При всем своем самомнении он не рассчитывал на сколь-нибудь положительную оценку. Не от Аль-Хайтама, который при первой же встрече раскритиковал одно из его любимых выступлений на открытом отчетнике. Еще больше льстит, когда Аль-Хайтам проявляет искренний интерес: — Так что это? Не помню подобных произведений среди классических композиций, рекомендованных к ознакомлению студентам. — Ничего удивительного. Это сочинил я. Назвал Cantarella: в переводе с итальянского — «Манок». Потому что при написании партии отталкивался от щебетания птиц. Аль-Хайтам хмурится, и его брови превращаются в забавные углы-домики, как на детском рисунке. Кавеха откровенно веселит чужое плохо скрываемое недоумение. — Врешь, — в итоге констатирует Аль-Хайтам. Его оценивающий взгляд скользит по лицу Кавеха, как сканер, фиксирующий все, даже самые мимолетные изменения в мимике. Аль-Хайтам словно пытается выцепить деталь, которая подтвердит его умозаключение. Но у Кавеха есть мощный контраргумент. Точнее, предложение. — Хочешь, дам тебе ноты? Ни одна база данных с партитурами не выдаст тебе совпадений. — Давай, — согласно кивает Аль-Хайтам, из последних сил цепляясь за возможность таки победить в их не-споре и доказать свою правоту. Как будто у него есть шанс, ха. — Окей, пришлю вечером. Я не ношу с собой ноты, которые хранятся здесь, — Кавех стучит указательным пальцем по виску. — Договорились. Но к чему этот спектакль? На конкурс не принимаются оригинальные сочинения, — складывает руки на груди Аль-Хайтам и откидывается спиной на фортепиано, прямо на не прикрытую крышкой клавиатуру. Инструмент издает протяжный скомканный звук, который повисает в воздухе разворачивающейся между ними драмой без конца и края. Кавех перекладывает смычок в ладонь со скрипкой и теперь уже свободной рукой упирается в бок. — Ты точно самый гениальный студент на своем потоке? Теперь мы знаем, что тебе важно наличие сложных процессуальных форм… — Я мог бы просто ответить на вопрос, что мне нравится, и мы бы не тратили время впустую, — повторяет уже успевшее набить оскомину Аль-Хайтам. — А мне, — игнорируя его, продолжает Кавех, — чувственность и визуальность. Теперь нам просто нужно подобрать что-то, что объединяет наши интересы. Среди того, что есть в наших списках, — такого нет. — Мы опять не будем репетировать сегодня? — с кислой миной уточняет Хайтам. — Почему же? — деланно удивляется Кавех, распахивая глаза. — Если ты согласишься с моим следующим предложением, то мы, наконец, сдвинемся с мертвой точки и займемся делом. Как ты и хотел. — Удиви меня, — с вызовом бросает Аль-Хайтам. — Крейцерова соната, — выпаливает Кавех, пыша восторгом от собственной гениальности. Это без сомнений лучший выбор. Они оба стремятся подчеркнуть звучание своего инструмента, выставить себя на первый план, задвинув остальное на второй. Произведение Бетховена же отводит равнозначные роли и скрипке, и фортепиано — они существуют одновременно вместе и порознь; почти независимо, если не считать попадание в ритм и тайминги. И по уровню сложности соната вполне удовлетворяет требованиям Аль-Хайтама. Ну ведь правда гениально! И Кавех уже почивает на лаврах победы, когда Аль-Хайтам издает многозначительное «хм». — С этим можно работать, — взвешивая каждое слово, нехотя кивает Аль-Хайтам. — Отлично! — возвещает Кавех, откладывая скрипку на парту и звонко хлопая в ладоши. — Приятно знать, что тебе знакомо понятие «компромисс». — Моя оценка не значит, что я на все сто процентов разделяю твой выбор. Но не могу отрицать, что с точки зрения симбиоза наших личных предпочтений и амбиций Крейцерова соната — то, что мы можем взять. Не более того. Аль-Хайтам перебирается обратно за парту. Копошится в нотах, бережно перебирая листы, выуживает нужную партитуру и одаривает Кавеха вопросительным взглядом. — У тебя есть с собой скрипичная партия? — Э-э, нет? — растерянно отзывается Кавех. — Я даже не думал ее предлагать. Бетховен мне только сейчас в голову пришел. И, опережая твои вопросы, сразу говорю: архив уже закрыт, я не смогу взять нужные ноты сейчас. И играть с экрана телефона — тоже. — Значит, я был прав? — В чем? — Мы опять не будем репетировать. Кавех шумно выдыхает, раздувая ноздри. У них только начал выстраиваться терпимый диалог, как Аль-Хайтаму приспичило откатиться обратно на стадию уничижения и снисходительности. Да и чего он хочет вообще? Чтобы они с наскока взялись за совместную игру? Для начала, как минимум, нужно разучить свои партии и только потом — заняться сонастройкой, чтобы привыкнуть к партнеру и его манере обращаться с инструментом. У них ведь — по замыслу — должен получиться полноценный дуэт, а не соло с костылем в виде поддерживающего аккомпанемента, на который всем будет плевать. — Ты хоть раз исполнял эту сонату раньше? — вместо колющих язык недовольств спрашивает Кавех. — Было дело. Еще до консерватории, когда занимался с родителями, — отвечает Аль-Хайтам. — И ты вот так с ходу можешь сыграть ее сейчас без запинки? — с внушительной долей скепсиса уточняет Кавех, чтобы подвести к очевидному: бесполезно пытаться сейчас что-то делать вместе. Но Аль-Хайтам сопротивляется правде. Успешно, хотя не прикладывает и толики усилий. И вообще вряд ли осознавая, что его слова — это сопротивление. — Да, вполне. Я не помню ноты наизусть, но если я играл что-то когда-то, могу запросто повторить с листа. Кавех давится воздухом и раздражением вперемешку с восхищением. «До консерватории» в его представлении — это минимум четыре года назад. Хотя бы механически помнить столько лет не репертуарное произведение — что-то из разряда фантастики. Кавех вот в памяти держит разве что собственные сочинения, да любимую классику, с которой стабильно выходит на сцену. Остальное же приходится заново заучивать-переучивать. И он не видит в этом ничего зазорного: повторное ознакомление позволяет по-новому взглянуть на музыку, которую до тебя исполняли тысячи раз, и привнести что-то свое. — Я так, как ты, не могу, — в итоге выдыхает Кавех. — Мне нужен хотя бы один вечер, чтобы разобрать партию. Раздражение Аль-Хайтама буквально можно пощупать. Воздух от него стал гуще, тяжелее. Как после летнего ливня, чья влага испарилась под палящим солнцем и теперь душит-душит-душит. Кавеху не нравится это, но он стоически терпит. У него есть цель выиграть конкурс, торжественно взойти на сцену фестиваля в Бургенланде осенью, а потом — опционально — занять почетное место в Венском оркестре, чтобы постепенно пробиваться дальше по карьерной лестнице. — Если ты еще раз затормозишь подготовку, я расторгну наше соглашение, — холодно говорит Аль-Хайтам. И это не тот холод, который ослабляет удушье. Наоборот, после него становится еще хуже. — До первого конкурсного этапа остается месяц. Времени и так слишком мало, чтобы достойно подготовиться и не облажаться. — Мы можем репетировать вместе дважды в неделю и бесконечное количество времени по отдельности, — предлагает Кавех. — Трижды. — Что? — Вместе мы будем репетировать трижды в неделю. По понедельникам, средам и пятницам. В семь вечера. В этой аудитории, — чеканит Аль-Хайтам и принимается собирать свои вещи, подразумевая, что на сегодня они, видимо, закончили. Кавех несогласно машет руками перед собой и качает головой из стороны в сторону. Аль-Хайтам слишком много командовал. Складывалось ощущение, что утверждение Бетховена было незначительной и обманной поблажкой, чтобы захватить бразды правления по всем остальным вопросам. Когда репетировать, где, сколько по времени и с какой интенсивностью. Кавех не собирается подчиняться. Это идет вразрез с концепцией совместной работы. И плевать, что не более получаса назад он сам пытался прогнуть Аль-Хайтама под свои нужды. Это другое. — Погоди! Никаких репетиций в пятницу вечером! — протестует Кавех. — Это еще почему? — уточняет Аль-Хайтам и грозно вжикает молнией на сумке. Предупреждает, что если ответ ему не понравится, придется пенять на себя. — У тебя друзей, что ли, нет? Или родных? Или каких-то дел, которыми обычно занимаются вечером пятницы? — выпучивает глаза Кавех в порыве неподдельного недоразумения. Аль-Хайтам словно тушуется. Или просто пытается одним своим видом показать, насколько глупые вопросы только что прозвучали. Он закидывает сумку на плечо и четким шагом идет к выходу из аудитории, по пути захлопывая крышку фортепиано. Оборачивается лишь на пороге. — Есть. Но это все может подождать. Конкурс важнее. Поэтому жду тебя послезавтра. — И ехидно — если Кавеху не показалось — добавляет завершающее, прежде чем скрыться в темноте коридора: — В пятницу. Кавех злобно пинает ножку парты ногой. Боль в стопе отрезвляет и не дает отчаянному воплю сорваться с губ — вместо него в тишине аудитории звучит сдавленное шипение. И вот угораздило вляпаться в такого засранца? Теперь придется объяснять Тигнари и Нилу, почему он не сможет присутствовать на традиционном ежемесячном концерте перед литературными чтениями в книжном. И, вероятно, придется подключить Дори, чтобы она нашла ему достойную замену среди скрипачей. Ведь искать кого-то самостоятельно и договариваться обо всем отнимает слишком много времени. А у Кавеха его стало еще меньше, чем было раньше. Теперь в бесконечный список дел вклинились три новые репетиции. По понедельникам, средам и — блядский пиздец — пятницам.