соль-диез минор.

Кавех сидит, забравшись с ногами на стул, и потягивает горячий кофе, когда ловит себя на мысли, что его жизнь сейчас не имеет ни малейшего изъяна. Она далека от идиллического представления, к которому стремятся многие. Нет ни устроенной карьеры, ни всемирного успеха, ни миллионного достатка, что позволяло бы получать деньги просто за свое существование. Домика у моря, в горах или лесу тоже, как, впрочем, и любого собственного жилья — аренда квартиры проплачена Аль-Хайтамом на несколько месяцев вперед, и он наотрез отказывается брать предлагаемую ему половину. Момент умиротворяющего счастья раскладывается по партиям, совсем как в музыке общая мелодия делится между инструментами. Яркое сентябрьское солнце, проникающее через окна и щекочущее теплом голые щиколотки. Мягкость заношенной рубашки, отслужившей свое и ушедшей на покой домашней службы. Уникальный запах, присущий только этому месту и живущим здесь людям. Сонное бормотание о планах на день у кофе-машины. Привычный клюющий поцелуй в растрепанную после постели макушку.  А ведущий в оркестре впечатлений — чувство стабильности. У него нет материально-финансовых обоснований, но оно есть. Потому что рядом тот, кто не отвернется, какую глупость ни сотвори. Сколько бы ни навязывали идею о необходимости самодостаточности, все же не стоит возводить ее в абсолют. Наличие поддержки, крепкого плеча, единомышленника, соратника — называйте, как хотите — значительно все упрощает. Если, конечно, с этим многоликим персонажем — который, в общем-то, необязательно твой романтический партнер, — не усложнять отношения. — Во сколько тебя ждать? — спрашивает Кавех, запрокидывая голову, чтобы видеть Аль-Хайтама, одевающегося у кровати перед выходом на учебу. — Ориентировочно в семь, — отвечает он, застегивая ремень на брюках. Все-таки Аль-Хайтам обладает поразительной способностью быстро менять агрегатное состояние: вот он ленно передвигается по квартире и широко зевает, а уже спустя пару минут выглядит бодрым и готовым к очередным великим свершениям. Кавех немного завидует. С исчезновением занятий в консерватории и появлением удаленной работы его навыки к сборам куда-либо опустились до нуля. Когда живешь по принципу «встал с кровати, надел первую попавшуюся шмотку (или пропустил этот шаг), включил компьютер», хочется и все остальное делать без напряга. Или не делать вовсе, например, переносить встречи с друзьями из кафе и чужих квартир к себе. Благо, теперь это возможно — даже к Чайльду Аль-Хайтам стал относиться спокойнее (после часовой беседы, где тот наконец объяснил, что же его так триггерило и о чем забыл Кавех). — Занимаешься с кем-то после пар? — Нет, надо заскочить в одно место по делам. Кавех задумчиво пожевывает нижнюю губу. — Снова ничего не расскажешь? — Еще не пришло время, — говорит Аль-Хайтам и подхватывает наушники с полки, заканчивая со сборами. Он подходит и коротко чмокает Кавеха в губы на прощание. — Но уже скоро, обещаю. Хорошего тебе рабочего дня. Дверь я закрою. — И тебе, — кидает ему в спину Кавех и возвращается к изучению содержимого своей кружки. В прошлом недомолвки были катализатором проблем, сейчас они никоим образом не омрачают их отношения. Аль-Хайтам просил довериться, и Кавех безоговорочно доверяет. Не накручивает себя, не составляет трагичные сцены, не допытывается до истины — только спокойно ждет развязки. И лишь изредка, без давления, поднимает безобидные вопросы, потому что все-таки в меру любопытно, куда Аль-Хайтам пропадает минимум пару раз в неделю. Хотя не то чтобы у Кавеха было слишком много времени на догадки. Осень, как выяснилось, горячий сезон для подкастов, поэтому еще с начала августа его заваливали задачами по сочинению музыки для перезапуска старых проектов, возвращающихся с перерыва, и запуска новых. Бонусом вскрылась еще одна особенность индустрии — она достаточно маленькая, все люди из продакшена знакомы друг с другом. Поэтому благодаря сарафанному радио привалило несколько сторонних заказов, за которые Кавех, естественно, взялся — не ради заработка или пополнения портфолио, а ради великой личной догмы «можешь помочь — помоги». Кавех сладко потягивается, не вставая с места. Согласно планеру, бегло изученному за приготовлением завтрака, до конца дня надо сдать пару черновиков музпакетов и финально отслушать пилотный эпизод на предмет косяков в монтаже. И хочется закончить с этими делами хотя бы к шести, чтобы успеть в магазин и прикупить продуктов для ужина — в холодильнике обычно шаром покати с тех пор, как Аль-Хайтам перестал ездить в родительский дом, даже тогда, когда там нет его владельцев. Ноутбук медленно выходит из режима гибернации. Стартовый экран с именем авторизованного пользователя подвисает — кажется, в прошлом сеансе остался открытым аудиоредактор. Кавех постукивает по тачпаду, хотя знает, что частые клики по кнопке входа не ускорят работу системы — дурацкая привычка, чтобы хоть чем-то заняться, пока ждешь. Торможение прогрузки рабочего стола не мешает появлению уведомлений от почтового клиента в нижнем углу экрана. Взгляд цепляется за самое верхнее — «Ютуб» прислал напоминание о полученных комментариях под последним видео. Кавех не удерживает улыбку. После обстоятельного разговора о том, что прежде умалчивалось и тяготилось, откровения полились рекой. В числе прочего Аль-Хайтам рассказал о небольшом альбоме, который он написал в восемнадцать лет и который до сих пор доступен в «Саундклауде», и Кавех не мог не поделиться в ответ своим каналом на «Ютубе». Так Аль-Хайтам стал вторым человеком, посвященным в эту тайну. И первым, с кем Кавех сочинил что-то совместно. «Птичья» симфония теперь не только числилась последней выпущенной, но и была закреплена как главное видео канала — именно с нее новый слушатель (или все-таки зритель?) начинал знакомство с его музыкой. И оно было более чем успешным — количество подписчиков за месяц выросло на несколько десятков. Результат для и без того большого канала поразительный. Да, все-таки иметь партнера — во всех существующих смыслах — действительно здорово.

***

— И какова на вкус жизнь после выпуска? — по ходу игры в «Уно» вместе с картой «+4» бросает Сайно. — Лучше, чем у блюд из ресторанов с тремя мишленовскими звездами, — сравнивает Кавех и кладет сверху еще одну «четверку». — Раз ты так говоришь, дело явно не в освобождении от домашней работы, а кое в чем — точнее, кое-ком — другом, — посмеивается в ладонь Тигнари, что Чайльд принимает за потеху над ним — ему пришлось взять шестнадцать карт из колоды. — Я еще отыграюсь, — злобно раздувая ноздри, обещает он. — Да-да, конечно, — отмахивается Тигнари и поворачивается к Аль-Хайтаму, подпирая ладонью подбородок. — Смотри, не избалуй его окончательно. Или это гениальный стратегический ход, чтобы он вернулся обратно из Австрии из-за того, что там не подают фуа-гра на завтрак, обед и ужин? — Справедливости ради, в ресторанах мы платим друг за друга по очереди, — говорит Аль-Хайтам, выбирая карту из руки. — И, скорее, я сорвусь за ним следом, потому что мне больше не будут готовить дома. Кавех в этом слишком хорош. — У-у-у, — гудит Нилу на противоположном конце стола. — Вы такие милые! Жалко, что скоро мы не сможем вот так собираться вместе. Буду очень скучать! Кавех неуютно передергивает плечами и украдкой косится на Аль-Хайтама. Тот незаметно для всех ободряюще сжимает его колено под столом. Потеря привычного окружения — людей, рутины, каких-то особенных традиций — долгое время находилась вне поля зрения, но в последний месяц до отъезда стала бельмом на глазу, с которым ты вроде и свыкся, но которое бесит своим существованием, если на него указать. Сколько ни планируй, сколько ни готовься, сколько ни гори своими намерениями — тяжело отказываться от сложившегося распорядка вещей. От спонтанных душеизлияний Чайльда, сопровождающихся вылазками нетипичные места. От перемывания костей всем и вся с Тигнари в общажной комнате. От шумных и иногда дискомфортных собраний клуба настолок. От джазовых концертов с бесплатными проходками от Кэйи. В принципе от любых ситуаций и событий, связанных с друзьями. — Да ладно тебе, — Тигнари тоже оказывает поддержку, — Кавех же уезжает не навсегда. И скажу по секрету: он обещал периодически приезжать на выходных. Так что ничего не изменится. Кроме того, что нам больше не придется смотреть на его измученную и умирающую мордашку в консерватории. — Мы и так на нее уже не смотрим, — поддакивает Сайно. Он прерывается на победный клич, когда скидывает последнюю карту из руки, а после продолжает: — Он появляется в консерватории, только когда встречает Аль-Хайтама с занятий. И выглядит при этом как счастливый, полный жизни лабрадор. Не хватает только мечущегося за спиной хвоста. — Неужели все настолько плохо? — кисло осведомляется Кавех, собирая колоду со стола и тасуя ее. — Ты сделал шесть ошибок в слове «хорошо», — фыркает Тигнари. — Ага, будь ты героем какого-нибудь комикса, вокруг были бы нарисованы светящиеся искры. А вокруг Аль-Хайтама — букеты цветов. Вы в этом плане стоите друг друга, — закатывает глаза Чайльд и отпивает пиво из бутылки. — Завидовал бы, если у самого было иначе. Но у меня все шик и блеск. Спасибо, что так интересуетесь моей личной жизнью. — Мы посвятили ей четыре года, — замечает Тигнари и кидает в него крышкой от своего лимонада. — Так что не ной. — И не травмируй психику девчонкам, — вступается Кавех. — Хватит и того, что моя пострадала. — Вообще-то, вы так только распаляете интерес, — складывает руки на груди Нилу. Сидящая рядом с ней Коллеи повторяет жест и активно кивает. — Ну серьезно! Давайте послушаем, что там такое! — Так вот… — начинает Чайльд, но ему тут же прилетает ладонью по губам от Аль-Хайтама.  Он всем своим видом выказывает молчаливое осуждение, и этого достаточно, чтобы пресечь на корню развитие темы. Сайно и Тигнари беззвучно хлопают, ставя высшую оценку происходящему — сами мечтали о подобном, но не решались реализовать. Кавех хихикает, уткнувшись лбом в плечо Аль-Хайтама. Все-таки тот идеально вписался в их компанию, жаль только не сразу — сколько таких моментов они упустили. — Люблю тебя, — шепчет Кавех ему на ухо, и оно почти моментально краснеет. Проявление чувств на публике, пусть и достаточно скрытно, все еще дается Аль-Хайтаму с трудом. Кавех не жалуется — вызвать у Аль-Хайтама румянец, будучи наедине, со временем стало все сложнее, а он так ему нравится. — Боже, снимите комнату, — стенает Сайно. Спустя мгновение спохватывается и нахмуривается: — Хотя подождите. Вы уже снимаете — целую квартиру. — Ага, — ухмыляется Кавех. — Только не завидуй. Над столом проносится громогласное улюлюканье. Тигнари склоняется к Кавеху, чтобы его услышали, несмотря на гомон: — Видимо, у тебя действительно все хорошо, раз научился скалиться в ответ. Так держать.

***

Заполненный под завязку чемодан вместо радости вызывает апатию. Кавеху не впервой перевозить свою жизнь в новое место — буквально три месяца назад он сделал то же самое, сменив комнату в общежитие сначала на дом Аль-Хайтама в Версале, а потом на их уже общую квартиру. Однако это не было чем-то глобальным — переезд в другую страну совсем другое. И самое главное в текущей ситуации — он едет один. Первое время, конечно, с ним будет Аль-Хайтам, но потом — сольное плавание. — А так ли мне это надо? — задает вопрос в воздух Кавех, падая грудью на сложенную компактными рулончиками одежду. — Надо, — жестко заявляет Аль-Хайтам с другой стороны кровати, где собирает свой чемодан. — Я как-то уже не совсем уверен, — уныло вещает Кавех. — Вдруг это окажется пустой тратой нервов и времени? И денег? Черт, я ведь снял квартиру на месяц! Деньги же не вернут, если сейчас напишу «отбой тревоги»? М-да, плакали мои восемьсот евро. Ну, ничего. Заработаю новые, не страшно. Где там мой телефон? По голове крайне метко прилетает подушкой. Кавех отбрасывает ее в сторону и выглядывает из-за кровати. Аль-Хайтам, поджав губы и сведя брови к переносице, сурово смотрит на него. Аура его осуждения настолько мощная, что у Кавеха волосы на руках встают дыбом, а на загривке — шевелятся от ужаса. — Еще ничего не случилось, а ты уже даешь заднюю? — цыкает Аль-Хайтам. — Кави, ты порой такой ребенок, что я удивлен, как тебе удалось прожить столько лет. — Попрошу! — воздевает палец к потолку Кавех. — У каждого есть внутренний ребенок. Мой не так часто вылезает наружу. — Чаще, чем ты думаешь. — Но я ведь и таким тебе нравлюсь? Аль-Хайтам тяжко вздыхает, прикрывая глаза и запуская пальцы в волосы — буквально рекламный кадр… чего угодно. Кавех запинается об эту красоту и теряется, когда слышит: — Именно. Правда, иногда ты бесишь, но терпимо, — говорит Аль-Хайтам. И у Кавеха нет на это никакого ответа, ни едкого, ни заискивающего. Он весь во внеочередном осознании, что встречается, пожалуй, с самым красивым парнем в мире (если не во вселенной) — и любовании оным. Скоро ведь не получится ежедневно этим заниматься. О, точно, вот о чем они говорили до мысленного блэкаута. — Да, мне страшно. Бояться в таких случаях — это не инфантилизм. В психологии вроде даже есть термин. Или нет?.. Но в общем это рядовая ситуация — поддаваться страху, когда находишься в одном шаге от исполнения главной мечты жизни. Просто потому что дальше за ней ничего нет. И у меня еще есть отягчающие обстоятельства. Я буду в незнакомом городе, без тебя и друзей, абсолютно один. Атмосферка не поспособствует адаптации к новой реальности, — воинственно вещает Кавех, качая указательным пальцем в воздухе. — Ты не можешь знать, как все будет, — парирует Аль-Хайтам и усаживается на кровать, похлопывая по месту рядом. Кавех юрко запрыгивает следом и укладывается головой ему на колени, моментально получая успокаивающие поглаживания по волосам. — Сомневаюсь, что тебе откажут, но если да — спокойно вернешься обратно во Францию, продолжишь работу в студии или найдешь новую. Если возьмут в оркестр, то наладишь жизнь в Вене, будешь присылать конфеты «Моцарт» на все праздники, а на некоторые даже привозить лично, погрузишься в репетиции и выступления — времени на грусть не останется. Кавех подставляется под ласкающую его ладонь и ютится ближе. Вот почему нельзя провести всю жизнь так — под боком Аль-Хайтама и под аккомпанемент его глубокого голоса? Ну, или чтобы такие опции находились в свободном доступе вне зависимости от дня недели и времени суток? Это же такая малость! — Я перечислил лишь несколько вариантов будущего. Их гораздо больше, чем можно представить. Многие из них хорошие. И неясно, какое именно воплотится в жизнь. Поэтому не бойся и рискни. Ничего не потеряешь, если попробуешь воспользоваться шансом. Я же обещал, что поддержу тебя, — заверяет Аль-Хайтам. Кавех протягивает вверх руку с оттопыренным мизинцем: — Готов поклясться в этом? Аль-Хайтам слабо посмеивается, прижав подбородок к груди: — Говорил же — такой ребенок, — и скрепляет клятву, цепляясь за мизинец своим.

***

Стюардесса проходит вдоль сидений, проверяя, все ли пассажиры пристегнуты перед взлетом и нормально ли защелкнуты дверцы полок для ручной клади и верхней одежды. Рейс «Париж – Вена» вылетает четко по часам — самолет медленно выруливает на взлетную полосу в половину девятого утра, как и заявлено на билетах. Кавех крутит посадочный талон в руках, прежде чем убрать его в небольшой карман с журналами на сидении спереди. Они и правда едут в Австрию. Не верится. Аль-Хайтам приваливается к плечу и протягивает наушник, совсем как в поезде до Диснейленда. Кавех благодарно улыбается, принимая его. Лететь до Вены чуть меньше двух часов, и проводить их в тишине так себе идея. Предсказуемо плейлист открывает A-ha, хотя эта группа — не единственная точка соприкосновения их музыкальных вкусов. Кавех списывает повторение на негласную традицию, своеобразную дань уважения моменту, когда они играли любимые песни в пустой аудитории на последнем этаже консерватории и начали видеть друг в друге не заклятых врагов. — Взлетим, и я подниму подлокотник, чтобы тебе удобнее было спать, — говорит Аль-Хайтам. — Как одно связано с другим? — не понимает Кавех. — Попробуй откинуться на подголовник. О`кей, понятно-принято. К креслу будто приделан камень заковыристой формы, а не подушка — уснуть на нем точно не получится. Ну, или через два часа по трапу спустится человек с самой кривой и больной шеей, повторяющей изгибы этого орудия пыток. Перспектива — крайне сомнительная. — Спать на плече или коленях удобнее, — озвучивает его мысли Аль-Хайтам. — Определенно, — соглашается Кавех. — А ты что собираешься делать в это время? — Читать, — Аль-Хайтам выуживает безликую небольшую книжонку из внутреннего кармана куртки. — Мог бы и не спрашивать, — фыркает Кавех. — Знаю тебя, как облупленного. — Поверь, я еще способен тебя удивить, — многозначительно усмехается Аль-Хайтам. Кавех как-то неуклюже отшучивается, пропуская момент, когда шасси самолета отрываются от земли, и едва ли не вжимается носом в иллюминатор. Смотреть на уменьшающиеся в размере дома и приближающиеся кучевые облака для него в новинку. И вот теперь — он действительно ощущает себя ребенком, увлеченно рассматривая все, до чего дотягивается взгляд, ограниченный небольшим окошком борта самолета. Солнце чудится более ярким, чем прежде, оттого оно сильно утомляет и так недовольный ранним подъемом организм. Кавех отключается незаметно, моргает и, когда открывает глаза, видит уже не небесную лазурь, подернутую белесой дымкой, а перевернутое изображение находящегося спереди кресла. Кряхтя, он выпрямляется и трет лицо, избавляясь от остатков сна — неожиданного крепкого и пустого. — Выспался? — Аль-Хайтам откладывает книгу и ненавязчиво целует в тыльную сторону ладони, до сих пор прижатую к щеке. — Вроде бы, — кивает Кавех и падает обратно на чужие колени. — Скоро приземлимся? Уши болят. — Скоро. А пока держи, — кладет ему в рот леденец Аль-Хайтам. — Должно помочь. — Поверю на слово, — шепелявит Кавех, пытаясь совладать с конфетой и уложить ее удобно на язык. — Мы же не сразу едем к месту проведения фестиваля? Я точно умру, если дальше придется трястись несколько часов в автобусе. — У нас два дня в Вене. — Культурную программу обеспечат? Или предоставляют нам туристическую свободу? — Второе. Но я уже все спланировал, так что, считай, у тебя никакой свободы. — Надеюсь, ты не потащишь меня по музеям. — И в мыслях не было. Ни за что не угадаешь, куда и зачем мы пойдем.

***

В общем и целом Кавеху нравится план Аль-Хайтама с первых минут. Его не гонят на улицу, едва чемоданы въезжают в номер снятого для них отеля, а после горячего душа на столе ждет обед из ресторана на первом этаже. С вероятностью в сто процентов еда не входит в счет проживания, но вопрос денег они решат позже, а сейчас — лучше наслаждаться едой и возможностью, выпрямив спину, поваляться на мягкой постели. Кто бы мог подумать, что перелеты — даже короткие — так сильно выматывают. Ощущение, что они торчали в неудобных креслах не два, а сто два часа — в добавок без еды и воды. Зато за низменными радостями в виде тройки жареных колбасок с картофелем теряется истинная цель визита в Австрию и сопутствующие ей тревожные мысли. Кавех будто в незапланированном отпуске и волен делать все, что пожелает — в рамках своего бюджета. Будем честны, достаточно скупого — скопившиеся от работы и монетизации на «Ютубе» деньги частично уже были потрачены, части зарезервированы под связанные с переездом расходы. По итогу на карте болтается чуть больше пятисот евро на карманные. Не бог весть сколько, но достаточно, чтобы немного развлечься (и оплатить сегодняшний ужин). — Итак, что по дресс-коду? Достать концертный фрак или сойдет и обычная одежда? — уточняет Кавех, копошась в чемодане в поисках дезодоранта. — Рубашки и джинсов хватит, — отмахивается Аль-Хайтам. — Значит, филармонию и оперу отметаем. Что тогда? Прокатимся на кораблике по Дунаю? Погуляем по Венскому лесу? Все-таки пойдем в музей? Если это музей музыки, то, так и быть, я не против, — накидывает предположения Кавех, потихоньку собираясь. — Три выстрела, и ни одного в цель, — хмыкает Аль-Хайтам. — Звонок другу? Помощь зала? Мне нужна подсказка! — требует Кавех. — Подожди еще чуть-чуть. Это того стоит. — Умеешь же ты держать интригу до последнего, — недовольно произносит Кавех, возясь с пуговицами на манжетах. Когда уже модели с кнопками приравняют к классическим, чтобы не мучить каждый раз с маленькими петельками? На помощь приходит Аль-Хайтам, у которого, судя по всему, в генетический код въелась необходимость справляться с такими около-аристократическими делишками. Он одергивает застегнутые манжеты и заодно поправляет распахнутый на пару пуговиц воротник рубашки. Подушечки невзначай касаются шеи, и по коже ползут мурашки. В тишине номера отеля близость друг к другу воспринимается в отрыве от реальности, обретает аналогии и новые смыслы, из-за чего не хочется куда-то идти — лишь завалиться обратно в постель и заказать на ресепшене бутылку красного или игристого. Причем без какого-то продолжения — хватит объятий и поцелуев. Кавех притирается щекой к плечу Аль-Хайтама и обвивает его талию руками. Ведет кончиком носа вдоль отчетливо бьющейся линии пульса, соскальзывая в ямочку за ухом, прикусывает мочку — беспроигрышный ход, если нужно развести его на что-то. — Как насчет перенести наши планы на завтра, м-м? — Кавех старается звучать завлекающе и подкрепляет слова действиями, недвусмысленно прижимаясь к Аль-Хайтаму теснее. — Не вариант, — без промедления рубит он и для верности отстраняется Кавеха от себя. Еще и делает шаг к двери. Бессердечный. — Я уже все оплатил. Кавех подбоченивается, смеряя его разочарованным взглядом: — Это прогулка на катере. Так и знал. Аль-Хайтам кидает ему песочное кашемировое пальто, тем самым намекая поторапливаться. Понуро опустив голову, Кавех смиряется и покидает номер следом, не забыв по ходу аккуратно боднуть лбом одного из самых ужасных разрушителей надежд. Выйдя на улицу, Кавех сразу осознает, какую промашку совершил. Пока они добирались от аэропорта до отеля, он как-то не обратил внимания на то, что здесь, черт возьми, холодно. Термометр на фонарном столбе показывает двенадцать градусов по Цельсию — меньше, чем в Париже. А он, как дурак, в легком, зато красивом пальто. И с чего он взял, что в Австрии должно быть теплее? Все-таки расположена она близко, климат фактически одинаковый. И дома он буквально прошлой ночью грел продрогшие стопы о ноги Аль-Хайтама, еще и накинув поверх одеяла плед. Возможно, вспышки глупости в каких-то аспектах жизни с ним навсегда. И поскольку он не вытолкает себя повторно из номера, если вернуться в него для переодевания, Кавех стратегически стискивает зубы, чтобы не стучать ими, и засовывает руки глубоко в карманы. Терпеть наверняка недолго — Аль-Хайтам, вероятно, действительно ведет его не к спуску на реку. Они останавливаются у ресторана на прогулочной улице неподалеку от отеля. Через панорамные окна льется приглушенный свет, окрашивающий серый асфальт в рыжину. Кажется, у Аль-Хайтама наблюдается некая слабость к заведениям с полутемными пространствами и свечами на каждом столике. В них и правда есть какое-то очарование — от состояния перехода, когда попадаешь в параллельную мрачную вселенную, являющуюся противоположностью светлой улице. — Бронь на шесть вечера, столик на крыше, — говорит Аль-Хайтам менеджеру и подтверждает имя. Их ведут через весь зал к винтовой лестнице наверх. Кавех оглядывается по сторонам, изучая обстановку. По ней легко угадать примерные цены в меню — они выше ожидаемого, и сегодня счет все же придется поделить пополам. — Обычно в местах вроде этого делают предложения. Надеюсь, мы здесь по другой причине? — натужно пытается хохмить Кавех. — В каком-то смысле это тоже предложение, — задумчиво постукивая себя по губам, бормочет Аль-Хайтам. Кавех закашливается, поперхнувшись водой от неожиданности. Он же пошутил, стоп, какое еще предложение? Женятся только после нескольких лет совместной жизни, когда четко осознаешь, что у вас с человеком отношения выведены на максимально комфортный уровень и никого другого рядом с собой видеть не желаешь. В принципе, не то чтобы это было далеко от правды, но — но все слишком быстро. — Я заказал сет от шеф-повара, так что меню тебе не понадобится. И нас почти не будут отвлекать, — говорит Аль-Хайтам и расстилает хлопковую салфетку на коленях. — Если у нас намечается серьезный разговор, требующий приватности, могли бы и не выбираться куда-то, где настолько людно, — красноречиво обводит пальцем битком набитый зал под стеклянной крышей. — Это не то чтобы серьезный разговор, скорее, празднование, — ходит вокруг да около Аль-Хайтам. Кавех судорожно прокручивает в голове воображаемый календарь. Годовщина отношений? Вряд ли, дата не памятная. Да и не отмечают они такое: в сентябре прошли отметку в полгода — никаких подарков, похода в ресторан или особенного свидания. Никто из них не видит смысла в подобных праздниках, потому что им не нужен повод, чтобы как-то порадовать друг друга. К моменту, когда Аль-Хайтам наконец созревает для объяснений, Кавех уже вспоминает глупые неофициальные праздники, которые коллекционируют в нескольких тредах «Реддита». Естественно, его варианты не имеют ничего общего с действительностью. — Изначально я думал, что устрою для тебя драматическое представление. В духе ромкомов, которые мы иногда смотрим по вечерам. Красивый ресторан, вино, австрийская архитектура и вот это все. А потом посреди разговора я прошу тебя заглянуть в сводку французских новостей. В первых строчках находится максимально желтушный заголовок с моим именем. Ты в шоке смотришь на меня, прежде чем кликнуть по ссылке и узнать о судебном процессе, в котором я отсудил у родителей кругленькую сумму. Но, — Аль-Хайтам усмехается, — не всегда все складывается так, как мы хотим. Поэтому остается довольствоваться малым — небольшим рассказом от первого лица. Как мне все-таки удалось получить незначительную компенсацию за двадцать с лишним лет существования. — Я не понимаю, — Кавех потирает виски, чувствуя отголоски мигрени, вызванной скрежетанием шестеренок в голове. — Пожалуйста, ближе к делу, без всяких преамбул. Какие заголовки? Какой скандал? Какой суд? Аль-Хайтам опирается локтем на столик и подпирает кулаком щеку. Он строит трагичную мину и досадливо цокает языком. — Стараюсь, значит, пытаюсь создать атмосферу — а ты просишь ближе к делу. Но ладно, мне так тоже проще, — вмиг переменяясь в лице, вещает Аль-Хайтам. — Вчера родители подписали мировое соглашение, согласно которому я становлюсь владельцем дома в Версале и небольшого счета в банке на сотню тысяч евро. Собственно, это то, чем я был занят с середины июля — встречался с адвокатом и готовил иск к ним. Однако правовая система Франции несколько отличается от американской, где есть множество случаев, когда дети выигрывали подобные дела. Поэтому мы так и не дошли до суда, но путем ловких манипуляций адвоката получилось надавить на родителей, припугнув их публичным скандалом в случае отказа выплатить отступные. Это если вкратце и по сути. Кавех слушает его с затаенным дыханием, складывая в голове новые факты с уже имеющимися на руках наблюдениями. Так вот что крылось за абстрактными делами, о которых не рассказывал Аль-Хайтам. Это шокирует не меньше, чем гипотетическая статья в таблоиде с его участием. Каков же он безумец! Вступать в юридические распри с родителями, людьми, которые, несмотря на творимые ими ужасы, все же воспитывали его и дали больше, чем получает среднестатистический ребенок. Да и их связи — они ведь могли и растоптать его, не оставив от него мокрого места. — Сумасшедший, — на грани слышимости шелестит Кавех, во все глаза пялясь на Аль-Хайтама. — Самую малость, — самодовольно ухмыляется тот. — Вообще, до последнего не верил в успех. Адвокат в какой-то момент предлагал дать заднюю и заключить другое соглашение. Запрет на контакт и распространение личной информации, непосягательство на родительское имущество и всякое в духе, что в теории должно было разделить нас без вреда для обеих сторон. Меня такой расклад не устраивал, и я продолжил настаивать на своем. Не зря, как можно заметить. — Сумасшедший, — повторяет Кавех и одним махом опустошает незаметно материализовавшийся под рукой бокал игристого. Ударившие в нос пузырьки возвращают его в чувство. — Еще немного, и разбалуешь меня комплиментами, — Аль-Хайтам стряхивает невидимую пыль с плеч и небрежно откидывает волосы от лица. Кавех вытягивает руку и тычет пальцем ему в нос, подавая знак немного молчать — немного отвлекает от полноценного осмысливания ситуации. В мозгу настойчиво жужжит — какая-то фраза из произнесенных Аль-Хайтамом, но она имеет лишь словесную форму, не смысловую. Кавех напрягается, силясь уловить суть. И наконец — эврика! — Подожди, то есть, по-твоему, гребаный дворец и сотня тысяч — незначительная компенсация?! Аль-Хайтам разводит руками: — Ну да? Мой личный счет будет посолиднее. На Кавеха нападает нервный тик, и нижнее веко принимается мелко пульсировать. Он отказывается от всех своих слов: Аль-Хайтам не обычный человек, а самый что ни на есть сынок богатых родителей, привыкший к роскоши. — Продай дом — и сумма вырастет, э-э, стократно? — Не хочу, — мотает головой Аль-Хайтам. — Но содержать эту махину — недешевое удовольствие. Клининг, садовник, зарплата Римы… Да банально счета за электричество! — восклицает Кавех. — Сказал же: не хочу продавать, — несмотря на холодные интонации, улыбка Аль-Хайтама излучает тепло. — Потому что теперь это мой, нет, наш дом, где я буду ждать тебя, пока ты покоряешь сцену Музикферайн. Вместе с Римой и бардаком в комнате, который ты так грозился убрать и не убрал. — Ты… — Кавех прячет лицо в ладонях, теряясь в словах. — Только не обольщайся. Ждать буду только до февраля. Кавех вскидывается: — Что? Аль-Хайтам перегибается через столик и разглаживает подушечкой большого пальца складку, залегшую между бровей Кавеха. И доверительным шепотом сообщает: — Жду только до февраля, потому что потом меня ждет программа обмена с Венским университетом музыки и исполнительского искусства. — Решил отомстить за все разы, когда ты из-за меня нервничал, да? — иронично всхахатывает Кавех. — У меня чуть сердечный приступ не случился! Объяснись ты секундой позже, на фестивале выступал бы один! Если, конечно, тебя не повязали бы за дистанционное убийство. — Зато сколько впечатлений! Теперь мы точно запомним это навсегда, — Аль-Хайтам клюет его в щеку и усаживается обратно на свое кресло, откидываясь на спинку. Он знаком распоряжается с официантом, и тот обновляет игристое в бокалах. Аль-Хайтам выражает учтивую благодарность коротким кивком и, когда они снова остаются одни (насколько это возможно), приглашает Кавех выпить: — Что отметим первым? Дом? Будущую совместную жизнь в Вене? То, что я сдержал обещание и рассказал тебе обо всем, как только представилась возможность? Кавех отрицательно качает головой и чокается бокалами: — Сегодня мы пьем за твой сексуальный и безбашенный мозг, которым я восхищаюсь и в который влюблен до беспамятства, — он делает глоток и недолго нежится в алкогольном тепле, растекающемся по телу. — Хотя одно ты все-таки не продумал. А если я вернусь во Францию во время твоей учебы? — Рима составит тебе компанию, пока я не завершу курс. Или боишься, что не дождешься? — щурится Аль-Хайтам поверх своего бокала. — Еще чего. Ты создал все условия для того, чтобы я от тебя никуда не ушел. — О, нет, мою тираничную сущность раскусили, несмотря на все старания. Грустно, но не очень. Они синхронно прыскают в кулак. Отсмеявшись, Аль-Хайтам спрашивает чуть скрипящим голосом: — Теперь не так страшно? — Нет, совсем ничего не пугает, — не задумываясь, отвечает Кавех. Ни самостоятельная жизнь в незнакомой стране, ни прослушивание в оркестр, ни возможный отказ, ни боль от разбитой мечты. Да даже если он ошибется на сцене фестиваля через три дня — ничто не дрогнет внутри. Аль-Хайтам был прав. Как бы все ни сложилось в итоге — катастрофы не произойдет, ведь во всех возможных исходах Кавеха будут ждать с распростертыми объятиями и безграничной любовью. Остальное — не так важно. — Пожалуй, эта лучшая победа в моей жизни, — говорит Кавех. — В фестивальном конкурсе? — Да. Потому что призом оказался ты.