соль-диез минор.

Оказывается, подсчет пузырьков в стакане с минералкой — это невероятно интересно. Они приклеиваются ко дну и стенкам, всплывают на поверхность, лопаются или не лопаются. Разного диаметра и размера — их так много, что залипнуть можно надолго. Кавех этим и занят, стараясь периферийным зрением отслеживать движения уже посчитанных пузырьков. Тигнари по ту сторону стола смотрит на все с крайне сложным лицом и отбивает незамысловатый ритм сложенными перед собой ладонями. — Я видел некоторое дерьмо, — сдается Кавех под немым напором. — Чайльд показал тебе порно с карликами? — предполагает Тигнари. — Или у него дома коллекция фурсьютов и зоофаллосов типа драконьих самотыков? — К сожалению, нет, — мотает головой Кавех и сбивается со счета. Черт, сколько там было пузырьков? Тридцать семь? А вот этот, случаем, не лежал на дне секунду назад? — Почти заинтригован, — придвигаясь ближе и понижая голос, произносит Тигнари. — Удиви меня. Сложно придумать что-то специфичнее, чем фурсьюты и члены мифических существ. — Геронтофильская оргия. Как тебе такое? Тигнари резко отклоняется, даже чуть отъезжая со стулом назад — ножки тихо скребут по напольному покрытию. Его взгляд стекленеет, а уголки губ ползут вниз — очевидно, пропорционально тому, как он обрабатывает полученную информацию. Не сказать, что выражение его лица выражает брезгливость, скорее, что-то близкое к тленности песни The Sound Of Silence группы Disturbed — не описать словами, можно только почувствовать. — Ну что ж, — Тигнари быстро отряхивается от накативших эмоций и принимает невозмутимый вид. — Я, конечно, думал о чем-то таком, когда Чайльд только сошелся с Чжун Ли, но все равно немного… в смятении. — А может, все-таки в ахуе? — с надеждой в голосе уточняет Кавех. Относительно постная реакция Тигнари слегка задевает и заставляет задуматься о собственном ханжестве. Вроде как стараешься быть толерантным и максимально терпимым, но на самом деле уязвляешься едва ли не на каждом шагу. Есть, разумеется, вещи, которые, несмотря ни на что, не приемлют многие, но вряд ли полиаморные отношения, где все достигли совершеннолетия, считаются чем-то порицаемым. Уж в «Твиттере» ему бы точно пояснили за это — там куда ни плюнь поликулы, фолликулы и иже с ними. — Все так. Просто стараюсь поменьше материться в общественных местах. Тебе бы тоже стоило, — цокает языком Тигнари. — Мало ли рядом дети. Не стоит подавать им дурной пример. — Еще вчера ты не был таким правильным, — фыркает Кавех и отпивает из стакана, бросая счетоводческие потуги. — Когда-нибудь ты научишься слышать, что тебе говорят, — сетует Тигнари, приложив ладонь к глазам. — Общественное место. Люди вокруг. Нужно подбирать выражения. — Записался с Нилу волонтером в детский приют, что ли? — Не совсем. Кавех заинтересованно мычит, потягивая воду через трубочку. Пузырьки бьют в нос щекочущей волной, и выпитое чуть не льется из него обратно в стакан, когда Тигнари делится подробностями: — Сайно познакомил с младшим братом. Мы периодически зависаем вместе. Там мелочь совсем, поэтому стараемся не обучать его ненароком плохим вещам. С этим и без нас справится средняя школа. — У него есть брат?! — вскрикивает Кавех, параллельно утирая лицо рукавом толстовки, позаимствованной у Чайльда. Со своей одеждой он бы так не сделал и под дулом пистолета. — Ага-а-а, — тянет Тигнари и укладывается щекой на сложенные перед собой руки. — Я и с его приемным отцом познакомился. Очень приятный мужчина. Мы теперь тоже периодически видимся. На днях ездили в Гатине вчетвером на пикник. Было здорово. Как будто я со своей семьей выбрался на отдых, а не с незнакомыми людьми. Тигнари в красках описывает, как они наткнулись в глубине парка на барсука и нутрию, катались на лодке и мочили ноги в Сене. Он настолько одухотворен, что становится неудобно. Рассказ похож на мечту, которую у Кавеха отняли. — Черт, наверное, я слишком разошелся, — осекается Тигнари, когда опускает взгляд с потолка на его лицо. — Да продолжай! — натужно довольно восклицает Кавех. Друзья — это те, кто умеют радоваться друг за друга, без зависти и фоновых обид. Неправильно прерывать этот фонтан восторга только из-за того, что в его жизни все прошло не так радостно. Да и вообще-то интересно узнать, чем необычным можно заняться в Гатине, чтобы организовать там следующее свидание с Аль-Хайтамом. Кстати, о нем… — Все же подожди пару минут, — Кавех трясет телефоном в воздухе, — нужно отойти ненадолго. — Аль-Хайтам? — понимающе склоняет голову Тигнари. — Ага. Если о чем-то вспомнил, то стоит сразу со всем разобраться, а не оттягивать до последнего. Кавех выскакивает из кафе на улицу и зачем-то щелкает пальцами при виде курящих у дороги мужчин. У него никогда не было собственной пачки, потому что сигареты относились к категории редчайших артефактов с бонусом на пониженную тревожность и дебафом на хп — в общем, крайняя мера в тяжелые периоды. Поскольку сейчас один из них, Кавех обращается к мужчина с просьбой стрельнуть одну и зажигалку. Первая затяжка оседает горечью на корне языка, и слизистые будто вяжет — сказывается выпитая ранее чуть солоноватая минералка. Хочется влить в себя чего-нибудь сладкого и холодного. Но это успеется позже — Кавех открывает телефонную книгу и тапает по номеру, закрепленному сверху в избранном. — Привет? — начинает с неуклюжих интонаций, словно провинившийся ребенок, хотя таковым не является. Просто не проходит и двадцати четырех часов от их расставания, и, наверное, странно вот так быстро выходить на контакт. — Привет? — вторит ему Аль-Хайтам, зеркаля каждую ноту голоса. Губы мягко растягивает аккуратной счастливой улыбкой. Кавех касается их пальцами, между которых зажата тлеющая сигарета, и глаза слезятся — от попавшего в них дыма, а не от чего-то еще. — Как ты? — спрашивает буднично, прощупывает почву, чтобы определиться с вектором дальнейшего разговора. — В пределах нормы, — Аль-Хайтам звучит утомленно, как после тяжелого рабочего дня. Хотя справедливее будет сказать, что после тяжелых нерабочих вечера и ночи — время едва подходит к полудню. — А ты? — В пределах нормы, — посмеивается Кавех и делает новую затяжку. Повторение реплик — не попытка уйти от диалога, а аккуратная проверка расположенности и открытости. Короткая притирка, чтобы убедиться в доверии и благополучном исходе при минимуме заискиваний. Кавех метафорически протягивает Аль-Хайтаму руку: — Есть планы на вечер? Хотел бы увидеться. — Дай подумать… Из трубки раздается шелест бумаги, будто кто-то листает книгу, по отдельности переворачивая каждую страницу. Невозможно не закатить глаза — этот дурак не поленился разыграть целое представление ради самой клишированной шутки. Кавех готов поставить все деньги, выделенные на неделю, что там даже не ежедневник, а какой-нибудь сборник нот. Или не все — часть отойдет Тигнари, который попал в точку, говоря, что они с Аль-Хайтамом оба дети. Только инфантильная придурь у них разная. — На сегодня есть свободное окошко в восемь. Пойдет? — деловым тоном осведомляется Аль-Хайтам. — Более чем. Согласовано, — под стать ему подтверждает Кавех. — Если скинешь адрес, где остановился на эти дни, могу за тобой заехать. — Лучше встретимся сразу на месте. Чуть позже пришлю название места. — Хорошо, что не координаты. Плутать по Булонскому лесу в поисках нужной точки — так себе перспектива. — Ты запоздало намекаешь, что тебе не понравился день рождения, который я организовал? — Пытался сбавить официоз неуклюжей шуткой. — Возьми пару уроков стенд-апа у Сайно. Не верю, что говорю это, но он справляется лучше. — Вообще-то, у него и брал. Кавех задумчиво теребит оставшийся от сигареты бычок между указательным и средним пальцами. Значит, пока его обрабатывал Тигнари, Сайно взял под крыло Аль-Хайтама? И смешно, и мило одновременно — феи крестные и их дурные подопечные. С той лишь разницей, что, кроме наставлений, никаких даров им не подносят — ни карет, ни лакеев, ни одежд. Впрочем, слава богам, иначе добрая сказка превратилась бы в гиперболизированную комедию на грани с хоррором, куда бы органично вписались композиции из нескольких нот, как в «Челюстях». — Люблю тебя, знаешь? Без шуток, — роняет двусмысленное Кавех. — Конечно, знаю. И я тебя, — говорит Аль-Хайтам. — Без шуток и с ними. Любого. Сильно. У Кавеха спирает дыхание, как от первого за всю жизнь признания, отчего последняя фраза получается хриплой скороговоркой: — В общем, я все скину, до вечера, пока, люблю. Бывают моменты, когда нечто давно понятное, известное, очевидно влетает в мысли с ноги и кажется невероятным открытием, достойным всех значимых премий мира. Потому что суть вещей и привычек поглощает время и рутина. Это как человеку, живущему с плохим зрением, спустя годы вручить очки или линзы: он с детским восторгом вспомнит, что мир — виденный ранее, давно-давно, но окружающий его до сих пор в другой форме — иной, и будет рассматривать каждое пятнышко и каждый бычок на асфальте, как великий шедевр, редкую диковинку. Возвращаясь к Тигнари, Кавех на трясущихся ногах идет рука об руку с этим феноменом и не представляет, как скоро он действительно свыкнется с элементарным фактом — существованием взаимной и безусловной любви, — если меньше чем за полгода его уже с десяток накрывало одними и теми же озарениями. Возможно, это не произойдет никогда. Возможно, так и должно быть. Возможно, ему даже нравится тревожно-счастливое состояние, сопутствующее не-новым открытиям. — Рад, что у вас снова все почти хорошо, — Тигнари толкает его кулаком в плечо. — Я тоже, — на автомате подхватывает Кавех. Он хмурится, стискивая пустой стакан, оставленный на столике: — Я ведь знатно потрепал ему нервы, да? — Вряд ли. Аль-Хайтам покрепче тебя будет. Во всех смыслах. Хотя-я-я, — Тигнари задумчиво скребет подбородок ногтями. — Иногда именно такие люди неожиданно ломаются и не поддаются починке. Чем больше тяжестей несешь на своем горбу, тем критичнее повреждение позвоночника. Думаю, ты понял аналогию. — Если развить твою метафору, то мне нужно облегчить его ношу? — Кавех сомневающеся прищуривается. — Хотя бы не набрасывать сверху лишнего, — улыбается Тигнари. — Впрочем, ты с этим неплохо справляешься в последнее время. Как минимум, ты мастерски решаешь проблемы, которые сам наворотил. Похвальное достижение. — Иди ты, — Кавех кидается в него пожеванной бумажной трубочкой из стакана. — Так соскучился по Чайльду и его компании, что выставляешь меня за порог? — притворяется обиженным Тигнари. — А говорил, что съездишь со мной в общагу! — Иногда ты меня жутко бесишь. — И я тебя люблю. Но счет — за тобой.

***

На веранде ресторана пустуют все столики, но тем не менее Кавех выбирает место в зале, где, впрочем, не более многолюдно. Так меньше отвлекающих факторов, еще и кондиционер работает на износ, борясь с не отступающей даже под вечер жарой. Идеальная дислокация для приватного серьезного разговора, который их с Аль-Хайтамом ждет впереди. Можно, конечно, было поговорить и дома, однако нейтральная территория — лучший вариант, никто не окажется в заведомо выигрышной позиции из-за пребывания в зоне комфорта. Не то чтобы Кавех собирается устраивать словесные баталии, наоборот, планирует вывести отношения на новый — стабильный — уровень. И в то же время он не уверен, что у него получится. Нет ни единой причины, которая могла бы заставить его усомниться в намерениях Аль-Хайтама быть вместе, и все же тело содрогается в нервной трясучке. Благо, ее можно сублимировать в бесполезные нервные действия — постучать ногой по полу, потеребить несчастную салфетку, полистать меню по -дцатому кругу, поскрести небольшую царапинку на лаковой поверхности столика. И никто не станет обращать на это внимание: прелесть современного сервиса в общепите — официант не посмотрит на тебя до тех пор, пока его не позовешь. Кавех вскидывает голову, когда у входа в заведение раздаются голоса. Аль-Хайтам указывает в его сторону, видимо, объясняя, что его ждут, и коротко раскланивается с менеджером — та суетливо бежит к стойке, чтобы сию секунду снабдить пришедшего гостя меню. Он выглядит как всегда потрясающе — в хлопковой светло-бежевой рубашке и черных брюках с отутюженными стрелками. В моменте немного неловко за свой вид — не такой помятый, как на встрече с Тигнари, но далеко не идеальный из-за вчерашней несвежей одежды. Мельтешения персонала занимают меньше минуты, и этого достаточно, чтобы свыкнуться с резким ощущением спокойствия, которое накрывает, стоит Аль-Хайтаму сесть напротив. Кавех проводит параллель между текущим моментом и выступлениями: до начала основного действия тебя мотает из стороны в сторону, но стоит ожиданию подойти к концу — и разум трезвеет, холодеет и концентрируется на задаче, а не на переживаниях, пройдет ли все хорошо. — Привет, — второй раз за день здоровается Кавех. Он ощущает легкую улыбку, незаметно коснувшуюся его губ при виде Аль-Хайтама. Условный рефлекс, который выработался, потому что совместное времяпрепровождение в девяносто девяти процентах случаев сопровождалось счастьем. Да, был и негативный опыт, но так мало, что он оказывается задавлен прочим. И к чему только эти нервы — Кавех чувствует себя дураком, понимая, наконец, истинное положение дел. Какие бы трудности перед ними не встали, они будут пройдены. Неодобрение родителей, планы на переезд и работу, серьезная болезнь или зомбиапокалипсис — да это мелочи на фоне того, что есть между ними. — Как прошел твой день? — буднично интересуется Аль-Хайтам, готовясь сделать заказ. — Вчерашний — отвратительно. Сегодняшний — до этого момента неплохо, — отвечает Кавех. Аль-Хайтам незаметно — но только не для Кавеха — напрягается. Брови сдвигаются на миллиметр ближе к переносице, линия челюсть проступает отчетливее из-за стиснутых сильнее прежнего зубов — мелочи, которые не говорят ни о чем, если не знать их истинный смысл. Сердце от них начинает биться быстрее. Это абсолютно неправильно — так реагировать на дискомфорт человека, которого любишь, но Кавех позволяет себе мгновение эгоизма, потому что приятно знать, что тебя боятся потерять. — Думаю, через пару часов смогу сказать, что день прошел идеально, — развеивает напряжение Кавех и поднимает руку, давая знак, что они определились с едой. — Надеюсь, так и будет, — расслабляясь, говорит Аль-Хайтам. — Мне тоже есть, что тебе сказать. Кавех замирает, вытянувшись по струнке — такого поворота он не ожидал. Все задумывалось как исповедь грешника, кающегося в своих грехах в надежде на их отпущение, но теперь карты путаются из-за брошенной за стол неопределенности. Тревога снова подскакивает на несколько пунктов вверх. Она нарастает по мере того, как затягивается начало разговора из-за официанта, скрупулезно проверяющего правильность занесенного в телефон заказа. — Итак, — нерешительно произносит Кавех, — кто первый?.. — Раз уж ты позвал, вперед, — пожимает плечами Аль-Хайтам. Он складывает перед собой руки на столике — очевидная защитная реакция. Правда, неясно, от чего именно собираются обороняться — от услышанного или последствий сказанного после. Кавех смачивает пересохшее горло принесенной минералкой и прокашливается. Слишком многое накопилось на душе, и лучше вывалить все за один присест, на одном дыхании, чтобы не упустить ни малейшей детали и не запнуться об идею утаить что-то во благо — крайне эфемерное и опасное, на самом деле. — Той ночью я случайно подслушал твой, кхм, разговор с отцом и знаю, что произошло после. Ты, может, и отнесся ко всему легко, по крайней мере внешне, но меня это подкосило. Потому что… Не знаю, ты столько в меня вкладываешь, жертвуя тем, что имеешь и к чему привык. С самого начала нашего знакомства. И не то чтобы я не понимал, почему ты это делаешь. Понимаю. Возможно, даже слишком сильно понимаю. Просто никогда не был принимающей стороной и чувствую себя неуютно. Особенно в свете твоих отношений с родителями. Там и так все не очень, а тут нарисовался я, который делает все еще хуже. Честно, за твоих родителей я не переживаю, но за тебя — да. Очень-очень. Не хочу быть причиной, из-за которой на тебя давят. Не только морально, но и физически. Поэтому… Аль-Хайтам не прерывает поток объяснений. Он сосредоточенно внимает каждому слову, не вставляя даже пространных «угу» и «м-м», чтобы показать свою вовлеченность. Бесстрастно поглощает фонтан чужих эмоций, как черная дыра, в гравитационный колодец которой затягивает все существующее в пределах радиуса ее действия. Поэтому Кавех говорит без умолку, не отвлекается, даже когда официант приносит блюда и напитки, словно не существует ничего, кроме Аль-Хайтама и наболевшего. Под конец спича, чья длительность перевалила почти за десять минут, если верить настенным часам, Кавеха покидают силы. Он сдувается, словно воздушный шарик, обмякает на стуле и невнятно бормочет скомканное: «Вот как-то так». Делает перерыв, чтобы не только перевести дух перед финальной частью с дальнейшими планами на жизнь, но и дать Аль-Хайтаму переварить услышанное. Нормальный человек ведь не может дать осмысленный ответ, когда его огорошивают таким количеством информации. — Отлично, — Аль-Хайтаму удается оклематься поразительно быстро. Или все же не совсем, судя по повисшей паузе. — Что же тут отличного? — с опаской уточняет Кавех, прикрывая глаза и готовясь к худшему. — Я как раз хотел поговорить о моих родителях, удачно сложилось, — поясняет Аль-Хайтам и тянет к бокалу с вином. — Есть кое-что важное, что я не упомянул, рассказывая о них раньше. — То, что они гомофобы? — желая хоть как-то разбавить обстановку, фыркает Кавех. — Не только, — кривится Аль-Хайтам. — Помнишь, что их вечно не устраивал результат, который я показывал? Слишком поздно сел за инструмент, слишком мало репетирую, слишком много ошибок допускаю? Это, на самом деле, было связано с тем, что я им не родной. Кавех резко распахивает глаза и впивается взглядом в лицо Аль-Хайтама. На нем ничего нового — знакомая каменная маска отчуждения. В такие моменты Аль-Хайтам напоминает Кавеху рассказчика — тот словно не является героем описываемых событий и выполняет функцию стороннего наблюдателя, фиксирующего все произошедшее и происходящее. И это воспринимается болезненнее, чем когда он проявляет понятные и простые эмоции, вроде радости или грусти. — У матери не получалось забеременеть. Ни отец, ни ЭКО не дали ей желанного ребенка. Тогда родители пошли по самому очевидному пути — обратились в приют. Они взяли меня — совсем маленького, никогда не знавшего свою биологическую семью. И мать на время своей подставной беременности исчезла из поля зрения, закрывшись в нашем доме в Версале. В общем, было сделано все, чтобы преподнести меня как единокровного наследника их великой пары и создать картинку идеальной семьи. Вот только ожидания родителей не оправдались. Они хотели гения, который обязан был у них получиться, роди моя мать своего ребенка. А я не дотягивал. И именно так я узнал, что они мои родители лишь по факту существования документов об усыновлении. — Они, — дрожащими губами произносит Кавех, — в лицо сказали тебе об этом? Когда ты был еще маленьким? — Да? — полувопросительно-полуутвердительно роняет Аль-Хайтам и покачивает бокал в руке, так и не сделав ни единого глотка. — Меня сравнили с другим несуществующим ребенком. Назвали ошибкой. Увеличили музыкальную нагрузку. Скажем так, простимулировали мой рост. — И? — с замиранием сердца подталкивает Кавех. — Как ты уже тоже знаешь, я так и не дорос до нужного им уровня. Но нельзя внезапно отказаться от нерадивого сына — это удар по репутации. Поэтому они решили найти мне новое применение, чтобы извлечь хоть какую-то пользу из своего «ошибочного решения». Меня стали вводить в музыкальные круги не как исполнителя, а как организатора мероприятий. Хотя родители быстро отказались от этого плана. Организаторы ведь лишь обслуживающий персонал. Следующим шагом стало идиотское желание пристроить меня в правильные руки. Если не можешь ничем похвастаться, всегда можно примазаться к своему более успешному партнеру. По крайней мере, так думали родители. И я исправно знакомился со всеми, кого они мне подсовывали. Не потому что хотел, а потому что так было проще. Не сказать, что я зависим от родительских денег, просто привык, что все так, как есть. Потратил несколько часов на их просьбу — и дальше ты свободен и волен заниматься своими делами до тех пор, пока им не придет что-то новое в голову. Меня в общем и целом устраивало. Я занимался музыкой, преподавал, ни в чем не нуждался. Да, пытался сепарироваться, съехав от них, когда поступил в консерваторию, но по-прежнему в определенной степени находился в их подчинении. Наверное, все так бы и продолжалось дальше, если бы не случился ты. Аль-Хайтам наконец отпивает из бокала и отставляет его от себя. Он крутит головой из стороны в сторону, словно разминает затекшие мышцы, а потом отворачивается, смотря в неизвестную точку посреди пустого зала ресторана. Возводит незримую преграду, чтобы не получить неожиданный и болезненный метафорический удар в лицо, находясь в уязвимом положении. Кавех нерешительно протягивает руку, накрывая лежащую на столике ладонь Аль-Хайтама своей. Чуть сжимает пальцы, показывая, что находится и будет находиться рядом. Иначе и быть не может. Не из-за довлеющего на совесть пронзительного и эвфемистичного признания в любви через раскрытие главной жизненной драмы, а из-за чувств, взращенных на совершенно другом и гораздо раньше. Аль-Хайтам, видимо, считывает посыл. Он переворачивает их ладони, сплетается пальцами и ровным тоном продолжает: — Было очевидно, что родители не примут тебя. По множеству причин. Знаешь, так странно. Вроде живем в прогрессивном мире, но есть люди, которые все еще поддерживают консервативную аристократическую культуру, в которой самое главное — потерявшие смысл ценности. Говорить так, прыгая с темы на тему, несвойственно Аль-Хайтаму. Стройная нить повествования искривляется, закручивается и путается в узелки, но Кавех все равно понимает, что до него пытаются донести — оно не в подобранных словах и выражениях, а в том, как крепко сцеплены их руки, как останавливается и запускается вновь дыхание, как подрагивают веки от непрольющихся никогда слез. — Я надеялся, что вам никогда не доведется встретиться, и пытался предотвратить любое ваше столкновение. И мы с родителями пришли к соглашению. Они не лезут в мою жизнь, пока я, скажем так, не высовываюсь и периодически появляюсь вместе с ними на разных мероприятиях. Из-за этого и мое нежелание проводить время вместе в людных местах. Просто чтобы до них не дошла информация, что мы с тобой встречаемся. Признаться, я удивлен, что они после того, как все узнали, не стали докучать тебе, а сорвались на мне. Хотя прошло меньше двух дней, кто знает, что будет дальше. В любом случае… Наверное, хорошо, что больше нет смысла скрываться. Можно, наконец, порвать все связи и не тратить и секунды времени на этих людей. — А последствия? Ты же терпел, — Кавех не находит другого слова, чтобы корректно описать ситуацию, — фактически всю свою жизнь. На это явно были и другие причины, не только сила привычки и комфорт. — Да, были, — соглашается Аль-Хайтам, поворачиваясь к Кавеху лицом. — Теперь есть более весомые для того, чтобы не терпеть. Кавех тупит взгляд и закусывает щеку изнутри. Нет необходимости спрашивать, относится ли он к этим весомым причинам. На лице Аль-Хайтама явственно читается ответ на незаданный вопрос. Да, Кавех для него представляет главную ценность среди людей. А может, и не только среди них. И что самое важное — у них это взаимно. Да простят его, Кавеха, Тигнари и Чайльд. — И что ты собираешься сделать?.. — Сперва — поцеловать тебя. Прямо здесь и прямо сейчас, — слегка улыбается Аль-Хайтам и подается вперед, чтобы воплотить озвученное в жизнь. Кавех тянется навстречу и внутренне умирает, хотя их губы соприкасаются лишь ненадолго. — А потом? — отойдя от всплеска эндорфинов — или что там должно повышаться, когда происходит что-то крышесносно хорошее, — спрашивает он. — Это я, пожалуй, пока оставлю в тайне. Не хочу вмешивать тебя в личные дела. — Говорит человек, который только и делал, что лез в мои личные дела. — Просто доверься мне, ладно? Кавех нехотя кивает и рассеянно осматривает их столик. Еда уже определенно остыла, да и как-то нет желания есть — кажется, что кусок встанет поперек горла и попросится наружу. Уже не из-за тревоги, а потому что в организме отключились все потребности, словно как по чит-коду в Sims. Остается разве что жажда, утолить которую помогает собственный нетронутый бокал вина. — Я спрашиваю это не просто так, — негромко признается Кавех. — Есть одна вещь, которую нам стоит обсудить. Вероятно, она немного спутает твои планы. Аль-Хайтам заинтригованно склоняет голову набок, и Кавех сильнее стискивает его руку, будто в попытке заранее его удержать. — Я не подавал документы на следующий цикл и не собираюсь продолжать учебу. И есть вероятность, что осенью или зимой уеду из Франции. На неопределенный срок. Или не уеду. Не знаю пока, как все сложится. Но мне бы хотелось, чтобы сложилось, если честно, — под конец фразы Кавех понижает громкость еще больше, почти переходя на шепот. — А куда едешь? — вскидывает бровь Аль-Хайтам. — И зачем? Дай больше конкретики. Кавех глубоко вдыхает, задерживая ненадолго воздух в лёгких, а затем резко выстреливает им вместе с ответом: — Австрия. Хочу пройти прослушивание в Венский филармонический оркестр. И надеюсь устроиться в него. Аль-Хайтам часто моргает и выглядит максимально сбитым с толку. То есть не зря Кавех столько откладывал этот разговор — похоже, что все стремительно несется в тартарары. Из-за одной мечты, которую сложно разделить на двоих. — Значит, после фестиваля останешься в Австрии, верно? — не предвещающим ничего хорошего тоном вдается в детали Аль-Хайтам. — Да. Я сто раз обдумывал это — хочу в итоге попробовать или нет. В начале года ответ был очевиден: да. Но теперь ситуация изменилась. Мы встречаемся. Я люблю тебя и даже представить не могу, что мы расстанемся. Поэтому была мысль бросить эту идею и поискать себя в чем-то еще. В той же звукорежиссуре. После работы в студии мне понравилось заниматься короткими цифровыми форматами. Но все же… Я жил мечтой о классической музыкальной карьере, сколько себя помню. Конкурс, победа в нем — это шанс все-таки воплотить ее в реальность. И я не могу от него отказаться. Но и от тебя отказаться тоже не могу. — Не отказывайся. Аль-Хайтам звучит нейтрально, и Кавех настолько не верит его словам, что рьяно выискивает в его мимике намек на недовольство или печаль. Но так и не находит. — Не отказываться от чего? — От мечты. — Да в смысле? А как же мы?! — вспыхивает Кавех, кажется, даже подскакивая на стуле. — Мы, — Аль-Хайтам ласково поглаживает тыльную сторону его ладони, — тоже никуда не денемся. Ты серьезно думал, что я не догадывался о твоей цели участия в конкурсе? Мне давно уже было все понятно. И на этот счет у меня тоже есть несколько соображений, о которых пока не буду рассказывать. Так что все в порядке, Кави. — Правда? — с сомнением блеет Кавех. — Да. Разве может быть по-другому? — хмыкает Аль-Хайтам. — Я тебя точно не заслуживаю, — Кавех прикрывает лицо сгибом локтя свободной руки. — Если это очередной компромисс, на который ты идешь ради меня, то даже не смей. Чересчур. Перебор. Я не выдержу. — А если не он, то можно? — вкрадчиво уточняет Аль-Хайтам. Кавех осторожно выглядывает из своего импровизированного укрытия и непонимающе прищуривается. — Ты столько говорил о том, как много я тебе дал, и почему-то никак не можешь понять, что ты давал и даешь мне не меньше. Та вещь, которую я хочу провернуть с родителями, зрела годами, но руки до нее никак не добирались. Находились десятки отговорок и поводов отложить все на потом. Я бы не решился, если бы не ты. И твой гипотетический переезд в Австрию… Я тоже о нем много думал и в какой-то момент понял: это возможность не только для тебя, но и для меня. Повторюсь, не хочу сейчас рассказывать, но как только станет более понятно, что да как, ты будешь первым, кто обо всем узнает. Поэтому прекращай свои самобичевания. Пожалуйста. Кавех закусывает губу. Он так расчувствовался, что готов некрасиво разрыдаться — от долгожданного облегчения. Мысли о сложностях, которые способны породить его стремления, всегда ощущались тяжелой ношей, и он так привык к ней, что перестал объективно оценивать ее вес — и теперь, избавившись от нее, наконец, осознает масштаб глыбы, венчавшей его плечи. Без нее становится слишком легко и хорошо. — Надо не забыть попросить упаковать еду с собой, — Кавех отвлекается на ерунду, чтобы успокоиться и заземлиться. — Хочешь поехать домой? — Аль-Хайтам бережно подтягивает его ладонь к губам и сухо касается тыльной стороны. — Да. Домой.