Випариас.

      У Кавеха на ключицах випариас и сумерские розы — на спине, громовыми ожогами тянутся к лодыжкам травы наку и стеклянные колокольчики словно звенят на запястьях. Каждый рождается с знаками родственной души на теле; это — высший дар Дендро Архонта людям, милость божественной мудрости. Каждый принадлежит кому-то, и разделяет поговорку: «Лотосы кальпалата порознь не растут», но Кавех, кажется, и сам уже не помнит, чьи цветы были первыми, чьи были настоящими.       Какие-то из этих соцветий на теле он рисовал сам, какие-то оставляли любовники прошлых лет, и тело его — холст чувств, тело его — храм цветов.       Тело Кавеха — картина, выставленная всем на показ, но тот, для кого её писали, похоже, совершенно не ценит искусство.

***

      Поиски родственной души могут длиться всю жизнь — так Кавеху говорила в детстве мама, и он верил ей, как, наверное, верит до сих пор. Цветки випариаса под самыми ключицами — над сердцем, цветы без семян и корней, священные, лекарственные. Далекие от людей и всего мирского. Кавех их в детстве лелеял: закрывал ото всех, касался одинокими ночами, и даже чувствовал, как нежно покалывает лиловые метки счастье. Мама говорила, что это его соулмейт прикасался к своим: «И думал обо мне,» — мысленно добавлял малыш Кави.       Потому что сам — думал. Какой он, этот человек? Ему нравится рисовать? Или мастерить всякое? Может, она или он, любит старые сказки пустыни? Или играть в мяч, искать красивые цветы и наблюдать за птицами — они ведь должны совпадать во всем, верно? Кави думал об этом, хвастался перед другими детьми, мерился «крутостью» с другими мальчишками.        А потом, на собеседовании в школу искусств, говорит, что ему нравится рисовать цветы, и сразу показывает, почему, выставляя свою гордость на показ: акварельные лепестки снов, что видятся только детям, будто светятся изнутри.       Кави чувствует необъятное тепло от ключиц до ступней.       Кавеха принимают.       Хвалят, принимают и говорят: «Должно быть, твой человек очень особенный, если ему принадлежит такое растение. Ты очень хорошо его нарисовал, » — и предлагают нарисовать этот цветок снова, уже в другой технике.       И Кавех рисует.       А потом ещё.       И ещё.       После завершения картины от скуки расписывает себе запястья, предплечья и ладони, ему начинает нравиться, как это выглядит. Випариасы расцветают везде, куда дотягивается детская рука.       Кавех учится вышивать, чтобы расшить ими рюкзак, исписывает витыми стеблями тубус, «раскладывает» лепестки мастихином по изголовью кровати, и совсем скоро рядом с ними вырастают новые растения. Тушью — травы васанти на оборотной стороне холста, травы наку на лодыжках хной, и браслеты мамины со стеклянными красноплодниками теперь на его руках, задорно звякают при каждом взмахе кистью. Это почти одержимость — детская, непорочная, жгущая сердце запалом; под кожей ютится счастье, нежность неизмеримая, и кажется, что так будет всегда, что пара — непременно девушка с нежными голубыми глазами, которая так же обожает его, еще даже не зная лично, а потом.       Потом Кавех влюбляется.       И разбивает себе этим сердце.       Мама говорит: «Ты не обязан любить того, кого ещё не встретил, всю свою жизнь,» — мама говорит: «Любовь не измеряется метками,» — и концепция соулмейтов в детских глазах теряет всю свою значимость и нерушимость.       «Если я могу любить не только одного человека, зачем это всё?»       «Если тот человек окажется плохим, то зачем он мне?»       «Если я сам выбираю, с кем быть, то Дендро Архонт ошиблась, дав мне метку?»       И детские сны, Випариасы, как сама юность, почти незаметно, но неотвратимо исчезают со страниц дневников и уголков холста, из скетчбуков и книжных закладок, они исчезают из подростковых мыслей, но остаются над сердцем, навеки остаются там. Кавех рисует на запястьях хной стеклянные колокольчики своей первой любви, а затем выше — травы наку его соседа по комнате в Академии, и влюбляется, влюбляется в совершенно разных людей, в вино и смех, в чужие портреты на собственном столе и свои — на чужих. Любовь и ненависть даются Кавеху играючи, и на его плече плачут однокурсницы, и из его уст пьют вино жаждущие, но учеба долга, изнурительна, и сталкивает каждый год с новыми людьми. Кавех всю жизнь был центром чужого внимания, самым ярким цветком кампании, так и привык: светило Кшахревара, объект всеобщего восхищения, но.       В один день всё идет не так. Однажды он просыпается и чувствует что-то странное; что-то легкое, теплое, давно забытое, над самым сердцем, и мир переворачивается. Он выходит из стен Академии совершенно один, и в таверне берет не красное вино — белое, и трогает ключицы неосознанно, потирает там, где почти нежно зудит, и взглядом в растерянности водит по таверне, с одной лишь мыслью: «Стоит навестить доктора» - и случайно видит их.       Глаза.       Нежной, почти хрустальной голубизны, с глубоким зеленым отливом, словно земля и что-то неземное, не принадлежащее ей, необычное. Кавех смотрит на парня, сидящего за дальним столиком, и пульс бьется чаще, и вино на языке кислит пуще прежнего, но отводишь взгляд — и след незнакомца простыл.       Зуд пропадает.

***

      Глаза, как выясняется буквально спустя неделю, зовут аль-Хайтам, ну, то есть не сами глаза, а их обладателя. С аль-Хайтамом Кавеха сводит знакомый, и, волею случая, его новый учебный проект. Величайший, должно быть, за всю карьеру, утверждающая точка на пути к известности, а, как узнается позже, — еще и величайший финансовый провал. Аль-Хайтам должен был помогать с узакониванием проекта: местом строительства, подготовкой бумаг, и прочего, в чем архитектору, по-хорошему, разбираться нужно, но если можно друг другу помочь, то зачем?       Аль-Хайтам исполнительный, деятельный и пунктуальный, на него можно положиться и с головой уйти в работу. У него приятный тон голоса, божественное тело, неплохое, для их лет, состояние. Аль-Хайтам идеален во всем, к чему прикасается, но...       Аль-Хайтам нелюдимый. Тихий. Ледяной. У него нет друзей, да и всего пара-тройка знакомых, у него нет интересов, кроме вкусной еды и учебы, аль-Хайтам высокомерен ко многим и всех судит слишком строго, а его манера общения — сплошные колкости, да поучения, но от взглядов его всё равно под кожей то-то словно звенит, и вытягивается в струнку, и в груди тяжело, будто давит на нее что-то.        Аль-Хайтам смотрит на стеклянные колокольчики на чужой коже, и в глазах мелькает презрение.       За бокалом вина в вечер сдачи проекта говорит, что соулмейты — это человеческие бредни, и детские выдумки. Что ему мерзко носить на себе чью-то метку. Что выбирать человека по рисунку на коже — бред и несусветная глупость, а подавляющая часть мира — идиоты по натуре своей, так еще и наивные.       Примерно в это же время Кавех узнает, что за красивыми, блестящими в теплом свете глазами, бархатным голосом, идеальным телом и незаурядным умом скрывается невыносимый, высокомерный мудак, каких еще поискать.       И всё равно не может отвести взгляда.

***

      Так уж вышло, что перед постройкой проекта Кавеху никто не сказал, что воплощение в жизнь его великолепной идеи будет происходить из его стипендии. Из гранта на обучение.       Из денег на общежитие.       Глядя на строку расходов, он не знает, смеяться истерически или плакать. Пятая доля проекта — его личные финансы, и в пересчете на нынешнее состояние его счета выходит, что как ни крути, а солнце Кшахревара останется в истории не только как величайший архитектор, но, очевидно, величайший должник. Потому что не дали запрошенное финансирование. Потому что бухгалтера и секретари посчитали, что проект не заслуживает гранта.       А в известность поставили, очевидно, пост-фактум.       Вернее, поставил. И, почти сразу, очевидно, проявив невероятное великодушие, сказал, что имеет свободную комнату в личной квартире, и раз уж они теперь, очевидно, друзья, будет правильным предоставить такую помощь, тем более, никто от этого ничего не потеряет.       Кавех, на самом деле, близок к тому чтобы заплакать.       Кавех смотрит на своего нового соседа по комнате, и сердцем чувствует, что теперь жизнь разделится на «до» и «после».       

***

      Кавех хороший человек — пускай и излишне наивный. Он спускает деньги в поддержку больных элеазаром, он покупает брелоки для ключей в помощь голодающим, он работает много, упорно и — фактически а бесплатно, а его дворец в зоне увядания процветает, и это все, что глупому архитектору нужно для счастья. Аль-Хайтам смеется над ним: над привычкой устало ставить сапоги на подставку для обуви, даже когда сил нет совсем, над странными картинами, которыми он пытается завесить весь дом, над красивой, пускай и не всегда вкусной едой. Кавех видит во всем искусство, и уважает, кажется, каждую травинку, и всякого жучка, и это смешно, потому что найти более противоположного ему человека — сложно. Но они здесь.       Кавех носит перья в волосах и сиреневые цветки на теле, совершенно неприемлет всяческий беспорядок и скопление книг на полке в туалете, Кавех смотрит странно иногда в пьяном угаре, и у аль-Хайтама сердце заходится. Бабушка говорила, что однажды найдется такой человек, всякое движение которого будет наполнено чувствами, но аль-Хайтам и не думал, что такое может случиться буквально. У его новоявленного соседа на всё — свой взгляд, и ровными рядами лежат свертки чертежей, и тубус, расписанный випариасами, лежит на своей полочке у входа, чтобы быть в конечном итоге забытым в спешке. И вечно-цветущие ростки в комнате Кави на рабочем столе не остаются скрытыми от любопытных глаз.       Кавех странный человек: его касания зудят глубоко под кожей, и взгляды отдаются где-то внутри. Наверное, все выдающиеся ученые из Кшахревара такие — думает аль-Хайтам, и утыкается взглядом в книгу, пока босоногий сосед, зевая, разливает им в чашки кофе. Жизнь с кем-то оказывается приятной, пускай и тяжелой моментами. Тихое ранее утро, работа в шаге от дома, и ужин с благородным вином — жизнь прекрасна, как не посмотри.       Ему не нужно много людей в окружении — они только вертятся вокруг и мешают, делая жизнь быстрой и суетливой. Кави же — капля необходимого хаоса.       Аль-Хайтам наслаждается мягкой горечью кофе, ловит взглядом чужую приспущенную с плеча тунику и быстро отводит глаза.       Соулмейты это чушь, да сказки про долго и счастливо;        Это бредни древнего мира.       Это стеклянные колокольчики на руках, травы наку на лодыжках, это чужие помыслы и росчерки на твоем, и только твоем теле. Кавех что-то карябает пером в блокноте, горбится неприлично сильно, хмурится, совершенно не глядя на своего соседа, и аль-Хайтам этому до неприличия рад. Кожа зудит там, где рукав закрывает её до самых запястий, где по его руке тянется шлейф красноплодников, и их зеленых ветвей, почти осязаемо колющих кожу.       Стрелка часов клонится к восьми утра, и аль-Хайтам собирается на работу.       Бабушка говорила, что красноплодник к несчастной любви.