Випариас.

      Кавех развязно ведет плечом и смеется пьяно. Вечер субботы плавно перетекает в ночь, а Кави не менее плавно «затекает» в квартиру, посмеиваясь с переменным успехом опираясь на вешалку у входной двери. Его ноги не держат, и по инерции эта пьяная туша машет кому-то в дверном проходе, то ли прощаясь с человеком, притащившим его в таком состоянии, то ли заманивая его внутрь.       Кавех улыбается широко, лукаво, шарит взглядом по комнате в поисках кого-то, или чего-то, и аль-Хайтам на минуту даже затаивает дыхание. Кажется, в данном агрегатном состоянии соседа он, мирно ужинающий в гостиной, воспринимается скорее как диковинного вида табуретка, чем человек, потому что бедолага не утруждает себя приветствием или кивком, лишь продолжает растекаться по пространству коридора, пытаясь, видимо, занять его весь. Аль-Хайтам ради такого зрелища даже окончательно отрывается от книги, и, всё так же не дыша, замирает. Краем глаза видит: синие всполохи ладоней на вазе у входа, оголенные белые ступни на темном дереве пола, изумрудные перья выпали из прически, и запуталась у ключиц. Аль-Хайтам впитывает это мгновение, растворяется в нем; в мягком свете ламп и последних отсветах сумерек, в пьяном хихиканье снимающего накидку Кавеха. Мир замирает словно, и аль-Хайтам вместе с ним, но не от красоты увиденного, нет, что вы. Скорее от вопроса, почти что равного знаменитому  философскому: «Быть или не быть?»       Свалит вешалку, или нет?       Кавех не то чтобы часто пьет; иногда празднует завершение проекта за бутылочкой красного вина, порой позволяет себе пропустить стаканчик за ужином. Но обычно — это дома, после кипы работы или в перерыве между внесением правок в чертеж, реже — с одногрупниками в «Ламбаде», и обычно за чужой счет. Это нормально для Кавеха — приходить вечером, а иногда и вовсе заполночь, пошатываясь, и случайно будить своего излишне чувствительного к шуму соседа, раз в месяц или два, но.       Сегодня он вернулся очень рано.       Сегодня он пьянее обычного.       Вешалка, вопреки ожиданиям, не падает, лишь натужно скрепит, пока по деревянному шесту сползает пьяное тело, и там же, куда опустилось, устраивается удобнее: подтягивая колени к груди, и складывая на них голову. Кавех устал, очень устал, и мир вокруг беспрестанно кружится, и что-то холодное царапает изнутри грудной клетки.       День как-то сразу не задался: кофе пролился на чертежи, порвалась любимая рубашка, разбилась тарелка, неожиданно подкрался дедлайн по «завтра-точно-начну» проекту.       И навалились другие проблемы, тысяча мелких мелочей, а среди них одна, но главная — проблема всей его жизни.       Кавех шел праздновать закрытие сессии, а пришел к закрытию гештальта.       Ирония — главная мразь его жизни.       Наверное, только у самого невезучего человека во всем Сумеру жизнь могла сложиться так, что двое его бывших, всё еще нежно любимых где-то в глубине души, стали встречаться; только у Кавеха всё могло закончиться тем, что они окажутся соулмейтами.       Стеклянные колокольчики и травы наку — кто бы мог подумать; первая любовь и самая короткая, долгие отношения и полугодовая интрижка. Смешно.       Просто охуительно смешно.       До слез.       Мир кружится, мир падает и утопает в зелени, в мягких, переливчатых отсветов витражей в лампах, в запахе пахлавы и старой бумаги; Кавех падает, и утопает в вине, и чем-то жгучем, подступающем к горлу.       Аль-Хайтам вырастает стеной у порога, как обычно собранный, безразличный и бессердечный, и говорит:       — Сколько ты выпил?       Говорит:       — Не думал, что у тебя вообще есть деньги, чтобы нализываться до такого состояния.       Говорит:       — Тебе что, многолетнее пьянство язык вместе с мозгами отбило? Окончательно решил в плесенника превратиться?       Трясет за плечо, наклоняется совсем низко, и, кажется, обеспокоенно даже интересуется:       — Всё в порядке?       А Кавеху травы наку и вправду будто бы жгут лодыжки, электричество пускают по венам, заставляют трястись от разрядов и дышать тяжело; это мило, что он, такой весь из себя глухой к чужим чувствам, решил проявить заботу, но не то чтобы очень вовремя. Плечи жжет там, где их касается безразличный ко всему человеческому идиот, глаза щиплет, но скажешь ему отойти, и больше вовек не дождешься, не дозовешься такого отношения, и Кави, как в детстве, терпит, и пытается вообразить, что на месте этого человека напротив, на месте невыносимо прекрасного мудака с нулевой эмпатией, тот, кто может любить, и никогда не бросит, и всегда будет рядом, как завещала Дендро Архонт.       Жители страны мудрости совершенно не видят снов, и не могут мечтать, но Кави хотя бы пытается.       — Нет. Я не в порядке.