Он

      Боги лгут. Боги предают и обманывают.       Играя очередную партейку в дурака с Жизнью, я наконец усвоил этот урок.       Она любила затягиваться дешевой сигареткой, свет под лампой с выцветшим зеленым абажуром расчерчивал тенями ее худое опавшее лицо.       — Бита, — устало приговаривала она.       Я складывал валета червей и червового короля: подло и без спроса он высунулся из ее карт, сыграв решающую роль в моих нападках на нее. Почему «бита» сказала именно она, а не я, до сих пор тревожило меня. Но я молчал. Не расклад был важен и даже не козырная шестерка, выпавшая мне только что из колоды.       Огонь — вот что важно.       — Понимаешь?       — Угу, — Жизнь сделала долгую-предолгую затяжку, и сигарета лишилась за пару секунд доброй половины себя, обратившись в пепел.       Иронично.       — Мой первый бог меня невзлюбил, — вздыхал я.       Боги никого не любят. Будь ты хоть их родным дитятком, вышедшим из самого их чрева, на лице этих божков изобразится лишь разочарование. А ты посмотришь новорожденными глазками им в лицо и заорешь в сердцах: «Это был твой выбор! Твоя плоть!» Акушерки подбегут, резанут по последней связи между ними и тобой. Завывания не помогут твоему горю.       — Хватит обращаться к себе во втором лице.       Жизнь держала в зубах огрызок табака. Взглянула на меня как на гнойный нарост мира, перекрыла мою козырную шестерку двадцаткой пиков. А я лишь сидел и думал: вот же блять. С ней невозможно играть. Сама себе карты выдумывает, потом в пивной бахвалится, мол, как обвела очередного дурака вокруг пальца. Дура не знает, что способ «не давай вставить и слова против» тождественен выражению «бесстыдная пидорасина, пиздоболка и надувательница, каких сыскать еще надо».       — Зачем играть тогда со мной?       — Так веселее, — я с отвращением смотрю, как она слизывает с губ жалкий остаток сигареты, как переворачивает, нарочито открывая рот, чтобы я видел этот несчастный остаток, как формирует из него шарик из разваливающегося табака.       Немного думаю и дополняю:       — Знаешь, игра с Жизнью куда увлекательнее, чем с Безумием. Если проиграешь Безумию — асталависта. Если проиграешь Жизни — ничего не изменится.       Насладиться игрой, какой бы хорошей или нечестной она ни была, можно только когда не знаешь, что поставлено на кон. Это азарт — воля к жизни. Воля к игре с тобой. А смерть — конец. Нет азарта, нет веры в лучшее. С тобой-то есть шанс победить. Авось подвезет, и Фортуна не будет присылать дикпики.       Смерть другая. Конечная. Дальше поезд не идет. Пожалуйста, выйдите из вагона.       И я выхожу.       Партия с Жизнью окончена.       Я снова проиграл.       Мы пообещали друг другу в следующий раз встретиться в больнице, когда я буду пытаться сесть на эмалированное судно.       Снова проиграл.       Она сказала, что дослушает мой рассказ про богов при условии, если я принесу новую пачку сигарет. Я, идиот, стою на платформе на конечной станции красной ветки, в моих руках наполненная до краев пепельница.       А вот чем — совсем другой вопрос.       — Мой первый бог меня бросил. Он никогда меня не любил, даже когда создавал. Мой первый бог назвал меня просто — «Он», обезличив уже при рождении, — я повернулся к стене. Надпись «Улица Подбельского» сделала вид, что понимающе кивнула. Стены умные. Они, в отличие от людей, умеют слушать. И запоминать. — Второй обсмеял, когда я поделился сокровенным и светлым моей души. В тот день я сжался до размеров атома, и токсины внешнего мира проникли в меня. Третий, четвертый и пятый потихоньку, не спеша вкушая, взяли по кусочку от моей души, каждый в разное время, каждый в одних и тех же циклах. Я звал их друзьями, а они меня — «Он».       Безумие — это повторение одного и того же действия. Третий, четвертый и пятый научили меня этому. Нет — они взрастили во мне безумие, стремление повторять и не меняться. Я стою на месте с пепельницей в руках и жду, когда приедет поезд и заберет меня с собой. Ног больше нет.       Боги лишили меня зеркала, тела и души. Остались только яд и руки, которые Жизнь старательно комкает во рту табачным шариком.       Боги покинули меня. Боги лишили меня меня.       Теперь моя очередь быть Богом.