Он

      С недавних пор мир упал. Буквально. Картинка в глазах скосилась вправо. Скосилось = упало, нет сомнений.       Календарь показывает мне начальные числа апреля. Нужно четко зафиксировать — забуду же.       Я иду на кухню. Коридор кажется длиннее прежнего. Конечно. Да, верно. Несомненно.       Слова, показывающие мою правоту, превосходную степень утверждения, выводят меня на новый уровень. От факта, что я иду по коридору, они не спасают, но, по крайней мере, отвлекают внимание от скошенного вправо мир.       Эти слова как наркотик — ты вкалываешь их текущим электричеством по нейронам твоего мозга, выражая их всеми гортанными мышцами при помощи языка. Конечно, «конечно» делает меня равным богу. Надо стремиться к божественному уровню, чтобы подойти к нему, богу, посмотреть снизу вверх, как он это делал (неверно — делает) каждый день, и ебнуть ему по самые гланды. Потом плюнуть. После прочистить воздушные каналы и налить себе сидра.       Доктор сказал мне, что я схожу с ума.       «Бред же, не может такого быть», — посмеялся тогда мужчина уже далеко не средних лет. Старческий, но все еще бас отдавался мне по мозжечку. Не знаю почему, но как только он открывал рот, основная функция — координация движений — сходила на нет. Меня расслабляло, клонило в дрему. А дрема перестает в сон, который рано или поздно становится осознанным, а это грозит…       Не суть важно.       Бляболит в тот день нервно стучал костяшкой указательного пальца по пачке сигарет. Я был последним пациентом перед его перекуром. В кабинете стоял допотопный, бывший белым с чёрными вставками, теперь же блевотно-желтого цвета аппарат неизвестного мне предназначения. По сравнению со свежим ремонтом, икеевской мебелью и казенным компьютером, клавиатуру которого он яростно избивал своими жирными неуклюжими пальцами, аппарат был, скорее, памятником древности.       — Нет, больше подойдет «насмешкой».       «Что-что вы сказали?» — насильник клавиш поднял на меня мутные, поплывшие маразмом глаза из-под полукруглых линз.       — Почему у вас всех одинаковые очки?       Четырехглазый хмурит облезшие седые брови и поджимает сухие серые губы.       — Нет, вы определенно все одинаковые.       В кабинете пахнет свежей штукатуркой. От аппарата несёт старческим духом, будто на него кто-то сел немытой пиздой и напшикал напоследок духами «Красная Москва». Кабинет перестроили, а докторишка и сумма налогов на перестройку других кабинетов остались прежними.       «У вас затяжной стресс, — брякнул тем важным, заумным и всезнающим тоном, которым говорят все подобные ему, вонятор и нажал на кнопку печати. Бедная мышка чуть не сломалась. — Попейте глицинчику. Или вона триптофан. Полегчает».       Я шел к глицинчику и триптофану уже гребаный час. Легче не становилось.       Обычно отдавалось болью где-то в голове, в самом затылке. По мне будто водили чугунной кочергой — вправо, влево, вверх, вниз. Однако я понимал, что, если сделаю шаг не туда, хоть чуточку отклонюсь от курса и обычного расписания, — кочерга ударит. И боль будет такая, что я не смогу потерять сознание, но при этом буду видеть, как все сильнее и сильнее заваливается куда-то вправо ламинат в коридоре и белый потолок сливается с обоями в ненавистный мне цветочек.       — Надо съезжать, — сказал я матери неосознанно.       — Ты взрослый мальчик, накопи денюжку и съезжай. Жалко будет, жалко. Кто стакан воды мне принесет в старости? — причмокнула мне старуха, бывшая матерью, дрожащей рукой меняя пультом канал.       Я подошел к тумбочке. В темной кухне из всех лампочек горела только одна, самая слабая и самая тусклая. Именно ее грязно-белое свечение рухнуло на одинокие коробку с наггетсами и полупустую литровую бутылочку сидра.       «Кушай здоровую еду», — говорила мать.       Я ел ровно тысяча пятьсот килокалорий каждый день. По ее заветам. Ну для меня же это правильно.       «Сам определяй свою истину», — науськивавшим тоном повторяла она.       Я пью краденые антидепрессанты, определяющие мою истину. Заедаю дешевыми наггетсами. Дрожу от холода в неотапливаемой однушке, мечтаю только лишний раз поспать, и плевать, что плед худой и пуха в подушке почти не осталось.       Когда у тебя недосып, тебе нет разницы, где заканчивается кровать, а где начинается пол. Ты засыпаешь на ходу, затираешь синяки под глазами в настоящие синяки — настолько часто хлопаешь себя по лицу.       Когда у тебя недосып, ты забываешь, день сейчас или ночь. Похуист ты или нервный комок на ножках. Пятница сегодня или восьмой день недели. Существуешь ты в сегодня или во вчера.       Вода расслабляет. Надо только дождаться, когда горячие брызги соблаговолят пойти, постоять нагишом, крупно дрожа то ли от холода плитки под ногами, то ли от пугающих плевков из душевого шланга.       Только спустя три часа можно забыть о счетах на воду и направить на себя успокаивающие струи чуть ли не горячего пара. Лишь тогда я могу закрыть глаза.

***

      Я работаю учителем русского недолго. Прошло всего-то около трех лет, как я впервые попал за учительский стол.       Дети носятся. Пятиклашки особенно задирают носы, будто пытаются сломать тебя и физически, и морально. Отдавленные ступни, синяки по всем частям тела, до которых они могут достать, пока скачут, как неприкаянные, по коридорам, рекреациям, головам и партам.       — Непервообразные предлоги особенно сложны, поскольку для них есть определенный ряд правил, не свойственный для…       Девятый класс не слушает. Я дрожу с убогой книжечкой в руках, чувствую себя последним муравьем в логове паука.       Девушки-мутанты под два метра ростом кидают презрительные взгляды из-под нарощенных до носа ресниц. Зрачки едва видны, отчего они поднимают подбородки высоко-высоко, крася губы во все цвета радуги.       Парни не поднимают голов от подставок с открытыми на случайной странице учебниках. Все бы хорошо, если бы они хоть звук вырубали, когда играют в королевские битвы.       На меня смотрит тридцать человек одной масти, разношерстных только картинкой на карте.       И так в каждом классе.       Везде, куда бы я ни пришел вести урок, везде распиханы над оконными рамами иконы. Директриса — набожная женщина в строгом армянском палантине, обвешанная католическими крестами с ног до головы.       На моем первом августовском педсовете я спросил у нее:       — Мне кажется, маленькие дети не видят разницы между католиками и православными. Это может вызвать недоразумение. Может быть, в ваших же интересах стоило бы убрать иконы хотя бы из кабинетов начальных классов?       Жаба потрясла вторым подбородком, который от дряхлости вывалился у нее и теперь на постоянной основе висел, загораживая и лицо, и первый подбородок. Она громко высморкалась в свой фирменный платочек, сшитый ее же куриными лапками в каких-то бородатых годах, затем протяжно поморгала мне мутными глазами в черной сухой подводке, посыпавшейся черными бородавками по всей зоне глазниц так, что невозможно было отличить, где фальшивые бородавки, а где настоящие.       — Мне кажется, вам стоит сократить премию. В качестве подарка к началу учебного года.       Премии не выплачивались мне уже шесть месяцев. Задержка по выплатам полного оклада составляла два с половиной месяца.       На втором педсовете я решил пойти с другой стороны:       — Я атеист.       Мой голос сел и ослаб. Подростковый возраст обделил меня зычным басом и глубоким тембром голоса. Карьера и школьники только больше унизили и попустили меня этим фактом. Я был жалким. Шмары-девятиклассницы правы в своих надменных взглядах.       Жаба за год только больше заплыла. Ее таз, достигавший размеров добротного дверного проема вагона метро, раздулся больше — ей требовалось отныне два кресла.       Она потерла свой гигантский горбатый нос, облизала шарообразные губы в темно-красной помаде, при этом я увидел, как под ноздрями темно-коричневая бородавка, миниатюрная версия ее таза по размерам, сморщилась и снова разгладилась.       — Держи. На будущее.       Мне подвинули заявление об увольнении.       Иисус Христос над ее головой покровительствовал не мне. Он поправлял жабе палантин на плечах, капал ей деньгами в казну, а на меня пускал один и тот же мученический взгляд.       Взгляд усталый, не желающий давать мне ответы, за что я заточен в этой клетке из мяса, энергетиков, красной пасты ручки и плевков «Вот Он пидор» жижей в толчках.       На третьем педсовете я сказал:       — Знаете, я никогда не понимал всего три вещи.       Я дрыгал ногами. Мне было хорошо.       Я достиг предела своих исканий.       — Первое. Почему в слове «августовский» ударение ставится на «о»? Причем это касается только педсоветов. Смешно, ха-ха-ха, скажите, смешно?       Жаба выписала мне направление в психдиспансер. Вроде бы. Я не всматривался. Просто увидел ее чиркающие жирные короткие пальчики цвета сбитого оленя.       — Второе. Почему шмары-девятиклассницы в туалетах называют меня пидором? Моя ориентация вообще-то называется Бог.       Тощие пока что не жабы подползали к директрисе, шептали что-то ей на ухо, бесстыдно косясь. Личинки. Головастики. Или это у лягушек?       — Забавно, я учитель биологии, а не знаю, кто есть кто, — я откинулся на табуретку. Спинки у них такие интересные, прикольные… Это, кстати, я уже говорю, если вы этого не поняли.       Вот вам третье — ты жаба.       — Я застрелил ее из ножа.       Бог вознесет меня на небеса, и я свергну взгляд Иисуса Христа, заставлю натирать мои трусы до идеальной чистоты.       «Жаба полегла на стол. Из нее сочится белая густая жидкость».

***

      На небесах тихо. Бог не любит шум, он мешает ему читать свежие номера газет.       Шум ходит в специальных тапочках, не пускает ни ангелов, ни безгрешников к богу на ни шаг.       У Бога есть расписание. Утром он сверяется со взглядом своего сына, настраивает его несчастность. После обеда он садится за небесную канцелярию. В ней в поте лица трудятся все те, кто трудился всю жизнь.       Бог проходит между бесконечными рядами ангелов, уходящими в белоснежный горизонт облаков, лениво хлопает их по плечам, а те только рады.       Господь Бог к вечеру устает. Организация налаженной работы требует больших умственных трудов, поэтому ангелы на цыпочках приносят к его креслу кофе из семян солнечного света и выглаженную утюжком газету прямиком из журналистского отдела, где корпят над печатными машинками все восемь архангелов.       Всемогущий садится в кресло, облокачивается на спинку и вытягивает ноги. Кофе стынет, газетка шуршит и деловито раскладывается в его руках.       Господь читает жирные белые буквы на первой полосе:

      «Новый кандидат в Боги застрелил свою мачеху-начальницу из ножа, которым зарезал мать, и убил тем самым Иисуса Христа»