Он

      — Сколько ещё ты будешь здесь сидеть? — сказала мухе стена.       — Столько, сколько потребуется, чтобы наплодить новых мух, — отвечала муха стене.       И она была права: муха за десятки лет так и не слезла со стены. Знаю это не понаслышке. Конь в пальто нашептал. Только он мог понимать их разговоры, а затем за чашечкой отвратительного кофе пересказывать мне. Приправлял мой названый друг эти утренние сплетни своими фирменными шуточками.       Кстати, шутки были отстойными. А кофе я подавно ненавидел. Но что уж тут поделать — только так я и мог узнать, о чем днями напролёт судачат мои верные, в кавычках, соседи по комнате. Я бы даже лучше сказал «нежеланные, наглые, мерзкие уебища», однако же они предпочитали, чтобы об их великой натуре говорили только в мягкой форме.       — А я им говорю: дети из воздуха не рождаются, если ты только аборт не сделала, — тем временем острил конь в пальто.       — Потрясающе, невероятно, великолепно, — вторила ей сова, натянутая на глобус.       — Дорогой, ты путаешь аборт и грех божественный, — сидел на потолке труп без ног.       — Так как же грех и божественность сходятся? Милок, это ты у нас запутался.       Конь покачал полами плаща. Сова харкнула печенкой. Ее остатки пали к моим ногам.       Я прозябал в этих четырёх стенах, гнил внутри и снаружи, а из моей отвалившейся плоти рождались они.       Впервые я заметил за собой эту особенность на сто двадцать первый день моей обострившейся социофобии, позже вылившуюся в полный отказ выходить из дома. Сначала я забыл своё имя, потом — где находится зеркало. Я и не хотел его находить — нужно было забыть себя, своё существование на этой бренной земле и обратиться в этих антропоморфных тварей.       Даже больше — я боялся. Они были похожи на людей, но других, куда более изощренных внутренне и избирательных внешне, на их фоне я не просто выделялся — я был порождением другого мира, того, который существует за битыми стёклами и занавешенными окнами. Поэтому обращение в них было единственным способом вернуться в общество, пускай и совершенно другого характера.       А пока что я ждал. Выжидал в ошмётках ног трупа без ног. Они у него отвалились от долгого сидения на потолке. Я предпочитал не смотреть на него и в его пустующие глазницы, бывший белок которых прогрызали белые вьющиеся личинки. После первого раза я ещё не успел оправиться, куда второй подавать?       При желании (или даже при нежелании) я мог становиться трупом на потолке. Когда я был в обществе, регулярно выходил в него и был вынужден контактировать с местными индивидуумами, на меня временами накатывало чувство всеобъемлющей эйфории и возвышения над всем людским.       Я был выше всех.       Я был умнее всех.       От меня несло за километр потом и содержащимися во мне тоннами токсичных отходов, мое лицо было испещрено прыщами, которые я беспрестанно ковырял, и они кровоточили.       Но я был лучше их.       Я был недопонятым гением.       По сей день я испытываю это чувство, но уже касаемо моих сожителей.       Я смотрю на брызжущего моими же отходами слона в комнате с высоты полутораметрового потолка.       Я гнию не только внутри, но и снаружи.       У меня нет ног.       — Знали ли вы, что ноги составляют половину всего человеческого тела? — спрашиваю я ободранными и сухими губами.       — А они мне — иди нахуй, уебище, а я им — хря-я-ясь!!! — конь в пальто запивал свое горе детским шампанским, увлечено жестикулируя неряшливыми копытами перед отсутствующей аудиторией. — Вот только убил я их во сне.