Он

      Забавно, что когда ты идешь умирать, ты не берёшь с собой ничего.       Я заметил такую особенность: когда хочешь сдохнуть, сразу становится как-то похуй на всё. Мои вещи. Мои воспоминания. Моя одежда. Посрал ли я перед выходом. Мой труп будет разбит в некрасивую кровавую кашицу с осколками костей и похоронен под кучей вывалившегося говна от вспоротых амбразурой кишок?       Да похуй.       Забавно, что когда ты идешь на смерть, становится как-то похуй на предсмертные записки. Люди будут страдать по моей потери?       А где они были, когда я разлагался у них на глазах?       Подо мной — огни ночного города. Снова. Одна и та же мысль повторяется дважды, трижды, четырежды.       В китайских мультиках школьницы красиво снимают обувь перед прыжком с крыши собственной школы. Им похуй на других. Они нанесут кому-то психологическую травму? Из-за их смерти школьники будут с ужасом озираться за злополучные отпечатки обуви, идя на крышу?       Похуй.       Ты все равно скоро умрешь. Жизнь — не твое дело. Пусть эти мухи себе в удовольствие резвятся. Я выше их.       Я как Бог.       Одна и та же мысль двести раз, двести тысяч. Когда бы ни было, что бы ни было.

«Умри»

      Переставая получать удовольствие от принятия пищи, ты теряешь часть себя. Вкус наггетсов с сидром по субботам стал обыденностью. Дешевой традицией. Вкус черной икры на свадьбе у бывших одноклассников — пресной дрисней. Домашняя картошка? Мусор.       Меня зовут огни большого города. Треск эстакад. Они спокойно драят мне по ушам — прощай, мой мозг! Ты уже устал от этого вечного гудения?       Девушка, подруга, мать и мачеха — кому какое дело до меня?       Я ХОЧУ ПОГРЫЗТЬ ЖЕЛЕЗНЫЕ ПРУТЬЯ БАЛКОНА.       Я ХОЧУ РАЗОДРАТЬ ГЛОТКУ ЗОЛОТЫМ ОГНЕМ ПОБЕДЫ.       — Я ПОБЕДИЛ ЖИЗНЬ!!!       Кричу я в душе и плачу там же. Любая досада бесит, и хочется все эти символы, образы, чертовы обязанности и дела просто бросить.       Пиздец, давайте, отговаривайте меня. Давай, Жизнь, чего ты там ждешь? Попробуй напомнить мне о ждущих меня делах!

Я

з

а

б

и

р

а

ю

с

ь

в

у

г

о

л

б

а

л

к

о

н

а

      Мне ничего не нужно.       Ничего не выходит.       Жизнь курит в какой-нибудь хрущевке, и я хочу вспороть ей глотку. За то, что она есть. За то, что заставляет меня делать всё из рук вон плохо.       Мозги плывите, блять. Плывите.       Почему нельзя просто сдохнуть?       Японские школьницы, задержав камеры у своих детально прорисованных и чересчур анатомичных лодыжек, снимают форменные ботиночки, ровно ставят их один к одному.       И падают.       Символизм. Красивая смерть.       Нихуя в этом нет красивого. Вы хоть раз пробовали описать смерть? Так блять попробуйте.       Это истерика.       Это отчаяние.       И ты Падаешь.       От бессилия на пол. В который раз.       Мне слезы льются на бумажные записи. Кто придумал чернила? Вырежьте их, как евреев, как русских, как американцев, как все народы мира.       Как меня.       Я не знаю, просто вырежьте.       Жизнь курит в метро и кидает мне ошметки своей любви на пепельницу. Ей хорошо, ведь она знает: любая мысль повторяется трижды, дважды, десятикратно и по двести-триста раз.

суицид

суицид

суицид

суицид

суицид

      Молю я Безумие, заставляю шептать себе на ушко. Она рыдает моими слезами, и я чувствую, как от нее пахнет невысранным говном и грязными трусами. То, что останется после меня.       Три года назад я стоял на этом самом месте и писал историю своей жизни. Моей молодости. Как маленький глупенький Он надеялся на слишком многое. Но финал этой прекрасной сказочки был хорошим — Он стоял на 12 этаже, своем родном, и не чувствовал в себе потребности размозжить психику какой-нибудь проходящей мимо по улице соседской десятилетней девочке внутренностями своих прожженных фастфудом кишок.       Он стоял в славное майское душное затишье перед бурей. Когда-то я мечтал, лет в 11, сдохнуть именно так. Романтично надев белую рубашку и штаны из стирки с запахом сиреневого Безумия, сигануть вниз под отблеск грозы.       Я хотел так помереть, а в итоге сижу, как последний вонючий бомж, в уголке. Желтая грязная плитка, после смога, после плевков куряг, которые приходят сюда вечерком поплеваться сигаретке о моей возлюбленной. Жизни. Она тоже курит.       Накрывшись капюшоном. С замороженными руками. В два раза выросло число этажей спустя три года.       Я нихуя не стал лучше. Завел себя в выгребную яму, теперь тут разлагаюсь. Мать, скажи, за что надо было рожать меня?       Мне ничего не нужно из этой ерунды, в которой я раньше жил.       — Значит… ты — Он?       Я кивал, кивал так, как никогда не делал в своей запущенной и ненужной жизни. Яростно, от радости, от радости, от радости, от радости.       От радости.       Бог стоял предо мной. У него были волосы цвета ржавчины с крана дачи моей бабки. Дача пустовала уже двадцать лет. Тусклые и неровно прибитые то с одной стороны, то с другой — мой Бог растрепан. Отросшие кончики едва ли достают до середины шеи — она у него тонкая, бледная, с синими прожилками, как у мертвеца.       Предо мной смеется навзрыд Бог, но сраный ветер заглушает его божественный глас. Вершина 25 этажа. Май. Вдалеке ползет по тучам гроза, а я стою на вершине 25 этажа. На балконе. Одной ногой ступая в разноцветные огни машин на парковке моего дома. Моя нога такая большая по сравнению с ними — смотрите, я двойная экспозиция.       Ха-ха.       Ха-ха.       Чё не смеетесь?       — Да не хочу как-то.       Мой Бог стоит вместе со мной на поручнях балкона. Кажется, недавно их выкрасили в серый. Или темно-коричневый, как веселые глаза моего Бога. Темно-коричневые, сливающиеся цветом со зрачком — как будто и нет вовсе глаз, только две черные дыры плавают в белках, как в облаках.       Мне в глаза лезут лоскуты ветра. Они режут, как лезвие моего ножа, когда я водил им по коже бедра.       — Ты кто? — спрашивает у меня Бог.       — Я Он.       — Да понял я, понял, — мой Бог вытирает слезинку от смеха у черной дыры. Так и хочется, чтобы она поглотила здесь всё. Мои кроссовок из секонд-хенда, мои разлагающиеся руки. В них извиваются личинки… Блять. Нет, банальщина какая-то.       В них извиваются в агонии мои же собственные воспоминания. Мои же. Мои.       — Разве не наши? — Бог наклоняется ко мне, а я хочу сделать последний шаг.       От биомусора нужно избавляться. Запашок стоит, сами понимаете. Любой труп должен быть похоронен заживо, чтобы его воспоминания смешались с землей, чтобы все моменты кинопленки этой жизни после смерти превратились в горстку пустого. Ничего не значащего.       — Ты считаешь себя трупом? — у Бога конституция как у мальчика лет четырнадцати. Как у рахитного лузера.       На нем было альпинистское снаряжение, тот самый дурацкий разноцветный и обтягивающий каждую мышцу и прыщавый бугорок чирея на коже велосипедный костюм. Ярко-желтый и черный. Мразотный синий, как вода в городской реке. Или слив от реки. Все эти мерзкие цветные вставки в одежде наряду с металлическими бляхами, тросами и веревками. Я хочу их срезать вместе с его кожей.       Мой Бог летает — из окна, откуда он вылез, торчит веревка. Мне просто хочется выйти в окно.       — Так бы и представился — «Я — Он. Я труп».       Я — Он. Я труп.       Веревка свисает из худой и плоской задницы Бога.       — Слушай, Он.       Мне не хочется слушать. Я счастлив, ведь скоро я умру.       — Ты мне нравишься.       Я хочу умереть.       — Расскажи о себе поподробнее. Мне серьезно интересно, как я мог докатиться до такого состояния.       Мне просто хочется умереть. Посмотрите на это чудесное небо — облака, облака и ничего.       Бог, я хочу быть как ты. Таким же свободным, висящим на веревочке из окна.       — Но я и так ты.       Я ничего не говорю ему. Просто молчу. Он читает то, что я немедленно записываю, и мысли о нем помогают мне отвлечься от суицида хоть на три секунды.

ДВАЖДЫ ТРИЖДЫ ЧЕТЫРЕЖДЫ. МЫСЛЬ ПОВТОРЯЕТСЯ.

      От меня пахнет как от моих первых богов, которые меня предали. Они ушли с другими, посмеявшись надо мной.       Я их звал лучшими друзьями. Они уходили по очереди, и каждый после считал меня за огрызок табака на языке моей подруги, моей девушки, моей секс-рабыни, моей жены Жизни.       — Зеркало.       Да, зеркало. Он показывает мне зеркало, и в нем Он. Я. Когда прохожу мимо зеркал, я всегда вижу только разлагающийся труп без ног. Ему некуда бежать, и молить помощи Он не особо может. Ничего он не может. Просто существует.       Быть может, моя жизнь — всего лишь игра. И Жизнь тоже — игра. Несерьезная, на пару дней из вечности.       — Скажи, как считаются дни, когда живешь вечно?       — А ты посмотри в зеркало.       В зеркале мой Бог со ржавыми волосами, черными дырами и млечными путями вен на руках и шее. Треугольный и неровный. Мой Бог в штанах из секонд-хенда, белой грязной куртке и в черной толстовке с капюшоном. Он купил ее на Озоне по скидке. Таков мой я.       Мой Бог в велосипедном костюме. В дурацких бляхах и зацепках, с извечным ледорубом за спиной. Наверное, он им сражается с вариациями меня из других миров.       — Ты мне интересен, — говорит Бог с бумажками моими. Моими. Моими. В его священной руке. — Я дам тебе вечную жизнь, и ты узнаешь, как мы отмеряем дни. Зачем спрашивать у меня? Попробуй сам.       Бог вырывает у меня из рук первые листы бумаги, вторые. Я их тщательно только что исписывал. Скоро до этих дойдет. Колет ноги, а моя последняя мысль перед выходом из этой жизни стирается.       Он начинает читать, и я отмеряю вечность на пальцах.