Love Never Dies (Reprise)

      В тысяча восемьсот пятьдесят первом году, в лондонском Гайд-парке, была проведена Первая Всемирная Выставка, посвященная промышленным достижениям. Главной достопримечательностью стала конструкция, возведенная из железа и стекла — Хрустальный дворец. Такие выставки в итоге стали ежегодным событием, чествующим индустриальное развитие во всём мире.       Вскоре мировое художественное сообщество приняло решение о создании Всемирной Выставки Искусств, проходящей в течении месяца в четыре отделения — изобразительное искусство и ремесла, архитектура, литература, перформативное искусство и музыка, в городе, где проводится открытие. В течении года до Выставки, художественные коллективы из разных стран готовили проекты для демонстрации и показывали их в своих городах или на гастролях. До сих пор отделение музыки от Франции представлял симфонический оркестр, однако в этом году Театр Елисейских Полей и Опера Гарнье заключили союз, позволяющий артистам Оперы выступить на Всемирной Выставке. — Поедут сеньор Вентури и мадемуазель Даае, а так же..., - распоряжался директор, перечисляя сокращенный для концерта состав артистов, - После успеха в Берлине, мы продолжим в Цюрихе, Вене, Лондоне и затем отправимся в Америку!       Кристин не пришлось уговаривать Рауля отправиться на гастроли вместе с ней и оперой. Она так тяжело переживала долгие разлуки с Густавом, но как строгий отец, не желающий совершить огрехи в воспитании сына, или в основном не намеренный "исправлять" то, что станет результатом "чрезмерного влияния и опеки" Кристин, Виконт редко позволял ей брать Густава с собой. Поэтому был смысл ехать с ней. В добавок, итоговой целью тура была поездка в Нью-Йорк, которую Рауль несомненно одобрил.

***

      Артистов Оперы Гарнье, пригласили в Оперу Цюриха с новой постановкой "Кто был рядом с ним?" о пианистке, которую пригласили играть в дом графа. Поместье принадлежало старой влиятельной семье, но несмотря на его богатство, в имении было мало прислуги, ещё меньшие из которых видели графа в лицо.       В итоге постановки выясняется, что хозяин дома — имел огромный талант и любовь к музыке, лишенный возможности играть из-за травм рук. Музыка, которую пианистка играет написал он, но как и его способность к игре, теперь, от отчаяния, его музыка на половину состоит из какофонии, на половину из гениальных композиций.       Сколько отчаяния и ярости умирающего было в произведениях первого акта было трудно описать. Кристин не сдержала слёз ещё тогда, когда единственным действующим лицом была пианистка, до выхода немолодого баритона, перевязывающего исполосованные красным ладони лентами бинта, прячущего их в грубые кожаные перчатки, слишком крупные для обычных рук, но подходящих для его перевязанных. Ещё до его появления, когда только музыка рассказывала об авторе. О человеке, едва держащим перо, чтобы выводить символы на нотном листе и складывать их на пюпитр фортепиано, умирающего от тоски по музыке.       Пианистка, никогда не видевшая его, изучает хозяина дома по музыке, что он писал. Шли месяцы, и произведение за произведением он находил в себе помимо горечи, другие сильные чувства. Нежность перетекала в болезненную страсть и вновь в отчаяние, и пока пианистка является инструментом его композиций, последние вытесняют тёмную злобу и боль.       От чего-то роль пианистки была единственной немой ролью. Слова были даже у прислуги, но не у неё. Только язык её тела и игра на фортепиано.       Странным образом так же сменялись декорации. Они становились всё изощреннее, барочнее, как будто дом цвёл с течением времени. Даже свет теплел от сцены к сцене, под конец превращаясь в золотой.       Но декорации вдруг были сорваны с тросов, обрушиваясь на сцену, обрывается музыка пианистки, и в дом врываются вооруженные шпагами гвардейцы. Король Людовик четырнадцатый обвинил графа в ереси, и приказал арестовать.       В алом свете огней зритель не сразу понимает что происходит, пока граф не вырывается из рук гвардейцев, падая на колени перед девушкой. На сцену льётся свет такой белизны, от которой слезятся глаза, и в ней отчетливо видны окровавленные руки пианистки и перепачканную шпагу в руках солдата за её спиной.       Баритон держит искалеченные руки немой актрисы в своих руках, впервые встречаясь с ней лицом к лицу на сцене. Она поранила их, защищаясь.       Пианистка заходится в слезах, пытаясь вырвать и спрятать ладони из рук мужчины, но тот качает головой, осторожно кивая ей после. Игра так осторожна и деликатна, что должно быть стоило огромного труда научиться делать эти полудвижения, осторожные жесты таким образом, чтобы сохранить робость, но дать разглядеть её даже зрителям дальних балконов.       Мужчина коротко целует её руки и его уводят жандармы.       На развалинах безупречных декораций, в абсолютной тишине Людовик четырнадцатый признается, что не желал видеть дом богаче своего.

***

      Кристин почти через не могу улыбается Раулю, потому что спорить у неё больше нет сил.       Да, эта музыка была сложной для восприятия, а постановка возможно слишком отходила от традиций театра, но, Господь милостивый, композитору хватало пары нот, что заставить женщину задохнуться на тот миг, когда её захлестнуло словно двумя встречными волнами от музыки мрачного отчаяния и скорби, затаившихся за личиной ненависти.       Разрушительная, болезненная музыка, ранящая слух тем, что добиралась до самых костей, вставая комом поперек горла.       И свежая, как воздух после первого осеннего дождя, гармония, лист за листом вытесняющая горечь, бережно сыгранная немой пианисткой.       Однако же этой кульминации Виконту было очевидно не достаточно. — Сожалею, что мы всё же не взяли Густава с собой, - сказала она, прижимаясь к плечу мужа, ведущего её под локоть. — Почему же? — Постановка была удивительной. — Сюжет... Необычный, - отвечает мужчина, - Но музыка всё таки отвратительная. Просто удивительно какую бездарность теперь допускают до сцены! Немыслимо, если бы театром руководили директора нашей Оперы, я сомневаюсь, что они стали бы слушать такое, едва взглянув на партитуру! Ставить подобный ужас...       И не было никакого смысла объяснять не знающему ни букв, ни языка человеку смысл прозы или не дай Бог поэзии на том языке, что звучит для него, как... — Как будто пьяному кузнецу вместо наковальни подставили несчастный инструмент.       Но это ничего. Как правило, по крайней мере на классические постановки Рауль реагировал примерно так же, как и большинство представителей полусвета. Он говорил о театре общими фразами, оперу посещал лишь тогда, когда пела Кристин и ему хватало времени почтить вниманием её, а не свои бесконечно важные дела, требующие решение с семи вечера и до рассвета, непременно в эти поздние часы. Балет его восхищал не более, чем любого мужчину, впрочем балерины действительно заслуживали любого восторга.       И она продолжит в будущем приводить Рауля в театр, чего бы ей это ни стоило, потому что быть может однажды что-то заденет его по-настоящему, если повезет достаточно глубоко, чтобы в ответ на восторг жены, де Шаньи мог хотя бы кивнуть головой и сказать "Я понимаю".       Ей бы хватило и этого взамен наигранных улыбок и поверхностных комментариев в унисон с толпой. Ей бы хватило намека — может дрогнувшей руки или затаенного дыхания в минуту удивления. Но пока что она имеет только это.       И невозможность знакомить Густава с театром тогда, когда она этого хочет. Сегодня вечером не было причин оставлять его на гувернантку в отеле. В Цюрихе для него не было дополнительных обязательных заданий или дисциплин, которым Виконт говорил, что необходимо уделить внимание, которые были намного важнее "очередной прихоти его матери" — музыкального образования. — Поэтому я обещаю вернуться всего через час, дорогая, - говорит Рауль, повязывая бабочку.       В холле отеля он случайно встретил кого-то из своих "добрых приятелей", как он их называл, и так как в Цюрихе они только до завтрашнего утра, мужчину нельзя было упрекнуть в том, что другого времени для дружеской встречи он не нашел.       Он по крайней мере был на выступлении Кристин и артистов Оперы Гарнье, вытерпел "это издевательство" сегодня, поэтому всё, что Даае могла сделать — улыбнуться.       Густав уже спал, когда они вернулись. Гувернантка и горничная находились в соседнем номере, поэтому очевидно сейчас женщина осталась совсем одна.       Неожиданно для неё в последние годы уединение стало благодатью.       "Позволь увести тебя от твоего одиночества". Вот что Рауль говорил тогда, на крыше Оперы, обещая оберегать её и любить. Теперь Кристин даже не нужно было сопротивляться, чтобы помешать ему нарушить слово. Одиночество само плыло к ней в руки, и дарило робкий, хлипкий покой.       Веди меня, спаси от моего одиночества...       Даае вздрогнула, роняя с трюмо чашечку с серьгами.       Скажи, что хочешь, чтобы я был рядом, здесь с тобой.       Куда бы ты ни пошла, позволь мне пойти тоже.       Голос в голове просит "Кристин...", и Даае подрывается с места, больше не желая видеть себя в зеркале, путаясь в полах юбки, почти забывая, что ребенок заснул совсем недавно, и хлопок двери его разбудит.       Она пробовала вытрясти этот голос из головы, изгнать, позабыть его, но годы тщательного, прилежного возрождения его в памяти, до того, как он стал для Кристин отравой, лишили её надежд. Она помнила его так, как не помнила ни одну из молитв, ни одну из собственных партий. Даае не вспомнила бы свое имя скорее, чем не вспомнила бы каким нежным был этот голос, умоляя позволить его обладателю разделить с ней одну любовь и одну жизнь.       Теперь женщина пытается отмыться от этого голоса. Он был как дорогой парфюм. Вода и время не справлялись с ним. Если похоронить платье, на лиф которого могли попасть такие духи, в глубине гардероба, и вспомнить о нём лишь через много лет, через десять если быть точнее, распахнув кофр и бумажную обертку, глубокие ноты того самого аромата очнутся ото сна, и снова расцветут. Да, верхние его ноты истлели, но сердцевина осталась, и по ней можно было вспомнить как это было при жизни. Когда этот голос существовал не только в голове у Кристин.       Она никогда больше не пела ничего из того, что пела для него, с ним, что он пел ей. У его музыки пропал голос, и это должно было убить того, кого больно даже по имени называть.       Что-то вроде узнавания мелькает в голове Даае, и она оборачивается к двери, ежась от того, что влажные волосы успели похолодеть и теперь стекали по плечам.       Узнавание.       Что она узнала?       Кристин прислушалась, но в ванной комнате было совершенно тихо. Значит она узнала что-то не из этого мира, но что-то из собственной памяти. Что-то откликнулось на голос и пыталось сказать ему "взгляни на меня". Прервать его одиночество.       Чем именно это нечто было?       Имя автора не было названо. Ни в программке, ни на сцене, ни на афише...       Пьеса. Сегодняшняя постановка о графе с калеченными руками. Музыкант без доступа к звукам музыки и внешнему миру, его безмолвный музыкальный инструмент — пианистка, расплакавшаяся от страха, что больше не будет нужна своему композитору, лишившись подвижности пальцев от меча. Секундное, почти скупое даже прикосновение губ смертника к её раненным ладоням.       Ещё один неординарный неназванный автор в Европе. Эти безымянные экспериментаторы, преследующие Даае по случайности или по чьему-то замыслу...! Кто-то решил свести её с ума, и...       Нет. — Нет, - вслух повторяет женщина.       Нет, Эрик умер. И он не смел бы изводить её. Он бы листок за листком выкладывал ей путь из записок и нотных листов с его композициями. Он был вел её по очевидному следу, и в итоге его нетерпение пересилило бы. Кристин уже была бы в его руках, уже нашла бы освобождение в его пении, если бы тот зал, в котором голоса со сцены звучали в точности, как звучал её Ангел Музыки из-за стен и трюковых зеркал в Опере Гарнье, был всего лишь приманкой. Злым умыслом для того, чтобы свести Даае с ума.       И сегодняшний спектакль — всего лишь спектакль. Банальные "Красавица и чудовище" в современной интерпретации. В той проклятой версии, в которой всё кончилось очень и очень плохо.       Возможно красавица даже выжила. Её наверняка не станут казнить — она всего лишь женщина, связавшаяся с "еретиком". И быть может ей уготована участь получше музицирования от заката до рассвета в угоду музыкального голода человека, мучающегося в одиночестве абсолютной тишины.       Беда была в том, что однажды она осознает, что большего счастья ей ничто не доставило бы.       Этого конечно же не было в либретто, но безусловно можно сделать такое предположение. Кристин знает, потому что... Разумеется из-за своего театрального опыта. Иных причин нет и быть не может.       Выйдя из ванной, несмотря на то, что было уже за полночь, Даае не ощущала сонливости, лишь смутную головную боль.       Они в Цюрихе уже пятый день, видимо корреспонденцию перенаправляют ей сюда, потому что на журнальном столике находилась стопка, оставленная горничной отеля ещё днем. Несколько приглашений на мероприятия, никак не подходящих под даты пребывания семьи де Шаньи в Швейцарии, пара конвертов для Рауля, предложение записи новой серии арий для грампластинок, которое Кристин даже не распаковывает, чтобы прочесть на свежую голову на днях. Письмо от крошки Мег.       Мег уже давно не была крошкой, Кристин получала фотокарточки с изображений Жири в сценических нарядах. Она уже не была девочкой кордебалета, Мег исполняла ведущие партии, была молодой женщиной на пике своей красоты. Наивное очарование юности сменилось подлинной женственностью, но от прозвища "крошка" девушка вряд ли избавится, как минимум среди своих парижских приятелей.       Она так живо описывала собственный восторг от фурора, произведенного новым балетом "Лебединое озеро" в Метрополитен-опера.       Мег музыкой упивалась. Кристин хочется верить, что её дорогая матушка, о которой Даае неизменно справляется, которая иногда отвечает ей персональными письмами в паре с письмами младшей Жири, была такой же в молодости. У балерины был мелкий убористый почерк, аккуратный, как у отличницы, чтобы уместить на одном листе как можно больше слов.       Открывая её письма, словно выходишь на сцену, выведенный ею за руку. Как если бы ты мог получить толику её таланта и станцевать вместе с ней невидимым фантомом, которому позволено недолго пожить под светом, который заставляет Жири сверкать. Ты не можешь танцевать сам — только её танец и был причиной почему тело человека давно позабывшего о балете, могло делать тоже, что делала Мег, неустанно тренирующаяся годами, с самого детства.       И все взгляды устремлены на неё и твой тоже, но она так щедра и её восторг тоже передастся тебе с кратким мигом волшебства танца.       Нужно всего лишь дожить до следующего её письма. Раскрыть его, и перечитывать, пока не исчерпается вся магия любви Мег Жири к балету.       Вскоре они встретятся. Лайнер "Этрурия" доставит их через Атлантику в Америку. Мег писала, что не может дождаться, что мадам Жири будет счастлива наконец вновь увидеть Кристин, после восьми лет разлуки.       Вместе с Эриком понемногу стало отмирать прошлое Кристин.       Карлотта прежде была безупречным музыкальным инструментом, исключительным сопрано, и единственным её недостатком была искусственность чувств. Она могла сыграть что угодно на сцене, её темперамент держал в благоговейном трепете директорат Оперы, но на публике её эмоции были тем, что Гудичелли знала как играть, но едва ли ощущала.       После смерти Убальдо Пианджи, что-то надломилось в ней, будто в блестящем коконе появился скол, сквозь который наружу показались не безупречные, но искренние чувства Карлотты. Последние её роли в Опере Гарнье были драматиченее, чем когда-либо, и глубина её исполнения заставила директоров наконец нарушить идиотскую традицию. Роли стали распределяться между ней и Кристин наравне.       Прошло чуть больше года, и Карлотта покинула Париж. О ней справлялись коллеги несколько раз, Карлотта присоединилась к Опере в Риме, на родине Пианджи. Столь сентиментальный выбор удивлял какое-то время тех, кто помнил Карлотту невыносимой капризницей и интриганкой. Кристин было даже жаль, что дива покидает театр. Потому что за пару недель до этого мадам Жири получила приглашение в качестве балетмейстера для балетной труппы в Нью-Йорке.       Разумеется переезд не мог быть скорым, для начала театру нужно было подыскать мадам достойную замену, она за какое-то время решила вопросы передачи недвижимости во временное управление, правда через несколько лет, окончательно осев на Манхеттене, продала и это. Через два года после смерти Эрика, мадам и мадемуазель Жири покинули Францию, оставив Кристин на директоров мсье Фирмена и мсье Андре.       Из них двоих мсье Ришар Фирмен был более склонен к предпринимательской деятельности, поэтому когда их совместно созданная мануфактура потребовала большего внимания, театр остался под руководство Жиля Андре. Фирмен захаживает сюда по праздникам, бывает на закрытых советах директоров, но в сущности, хотя Даае и не думала, что станет скучать, девушка его практически не видела.       Новым тенором стал сеньор Вентури, тоже итальянец. Им удалось найти общий язык. Леа Мартан подавала большие надежды, и балетмейстер Ольшанский тоже был замечательным человеком, намного менее ударившимся в посмертный траур, чем была мадам Жири.       Однако же в общем и целом прошлое Кристин Даае действительно кануло в лету. И только письма Мег время от времени позволяли ей возвращаться в то время, когда вкус жизни не был разбавлен пустотой.