Love Never Dies (Reprise)

— Художник, внесший значительный вклад в проект этого музея и его постройку, в рамках реконструкции нашего великолепного города, - говорит господин Готфрид Земпера, - Мы рассчитываем окончательно завершить строительные работы уже через два года, однако фасад и большинство залов этого крыла вы сможете увидеть уже сегодня, - продолжает архитектор, - Это выдающееся здание станет проектом, который мы представим на Всемирной Выставке, но сегодня мы бы хотели показать нашим гостям из Парижа нечто особенное.       Готфрид Земпера — архитектор, занимающийся постройкой Музея Истории Искусств в Вене. Конечно же такие проекты не разрабатываются в одиночку, и над задумкой как правило трудятся группы художников. Земпера не был исключением, но в его работе ему помогал некий архитектор, имени которого Готфрид не разглашает по личной просьбе соавтора.       Кристин прослушивает часть того, что говорит Земпера, внутренне напрягаясь. Она боится того, что им покажут. Она отвергла глупую мысль о том, будто два разных анонимных художника из Берлина и Цюриха могли быть одним и тем же человеком. Человеком, которого Даае могла знать.       Но сейчас, отринув мысль о том, что вторым после музыки и театра увлечением Эрика была архитектура, Кристин так же пытается не сопоставлять то, что акустический зал Концертхауса и музей — в целом одна и та же область деятельности. — Первой экспозицией в этом музее станет выставка этого человека, - объявляет Готфрид, - Выставка, способная сказать о нём больше, чем его имя. Он настаивал на сохранении его анонимности, однако же позволил мне организовать этот вернисаж. Четыре портрета из представленных будут переданы в постоянную коллекцию будущего музея.       Архитектор так же представил Виконтессу, но назвал её привычным "Даае", фамилией под которой её знали в мире музыки и театра. Он поблагодарил её за возможность послушать в этом театральном сезоне её голос вживую. На овациях и коротком "Вы готовы начать?" закончилась официальная часть.       На открытие выставки Кристин пришла с Раулем и Густавом, потому что против живописи Виконт не протестовал. Земпера предупредил, что представленный жанр будет необычным и новым, но певица не ожидала... этого.       Странные символические портреты.       Как таковыми, людьми герои полотен не были. Их лица и бюсты были выписаны из множества элементов, не являющихся ни глазами, ни губами, ни кожей.       Портрет рыбака из скалистых обрывов и морских волн, сетей, ножа для очистки рыбы, пятна перламутра, сверкающего, как чешуя. Портниха, чьё лицо было составлено из механизмов швейной машины, изящная рука с фалангами из наперстков, положенная на грудь, будто демонстрируя пышный рукав из сети булавок. В ней не было ни лоскутка ткани, только нежно-голубая лента, перевязывающая тонкую шею. Железо, железо, глаза-компасы, гробовщик с елизаветинским воротником из ржавых полотен железных лопат. Портрет девочки двенадцати или четырнадцати лет из цветов. Единственный моно-предметный портрет, не несущий в себе тяжести или следов грубости жизни.       Большинство натурщиков для портретов очевидно не были красивы, как полагалось обычно. Эти люди были не молоды, их лица испещрены неспокойной, нелегкой работой, большинство из них, даже если их портреты были оммажами на портреты европейских монархов, состояли из не новых вещей, предметов обихода, которые не могли принадлежать высшему свету.       Разве что эта девочка. И портрет в глубине зала — женщина с люстрой вместо напудренного парика. Портрет был написан в смешанной технике. Если на предыдущих перламутром была исполнена только рыбья чешуя, то здесь перламутровой была её кожа, обнаженные плечи и бюст, затянутые в дорогую пурпурную и малиновую ткани. Пара крупных хрусталей-серёг и деталь неотличимая при прямом рассмотрении. Её лицо могло показаться капризным на первый взгляд, но под перламутром прятался ювелирный мазок черной краски, видный лишь с определенного ракурса.       Одинокая слеза. Возможно под перламутром была не только она, но Даае, ходя вокруг картины, не заметила иных перемен. Одна слеза, спрятанная под светом жемчужной краски, превращающая надменное лицо женщины с люстрой в лицо горького сожаления, сдержанного закрытостью и отсутствием права показывать эту слезу. Будто прояви она слабину и на неё набросится зритель. Красивая шея, плечи, всё в её теле вдруг стало казаться напряженным, как если бы острие ножа упиралось ей в поясницу и живот одновременно — вдох глубже и её проткнут насквозь.       И тонкий шелк платья её не спасет. Свет прятал слезу, но она была там. Она скорбела в одиночестве, среди тружеников и нетронутой внешним миром детской чистоты и свежести. Эта дама не была стройной, возможно даже полноватой, но это была не грузность натруженности и не избалованность изобилия. Словно несмотря на её внешний вид, пышность её одеяний и форм, она была легка, как снег. — Ты тоже видишь слезу? — Густав! - опомнилась Даае, радостно улыбаясь сыну, - Тебе нравится выставка? — Это не похоже на портреты, которые я видел прежде, - отвечает мальчик, - Но мне нравится. Я не понимаю...       Он вопросительно смотрит на мать, не заканчивая предложение. — Наверное эта живопись подобно поэзии полна аллегорий. Мои глаза — всего лишь глаза, но их зовут сапфировыми, хотя ни единого карата в них нет. Твои волосы тёмные, как смоль, хотя я не могу сказать, что в самом деле эти волосы больше, чем просто волосы. Понимаешь? — И кожа её жемчужная, но из жемчуга не состоит, - понимающе кивает Густав. — Верно. Работы особенные, ты очень точно сказал — не видела подобного прежде.       Кристин изучает каждую картину. Всматривается в малейшие детали, но не может найти в них подсказку. Время к вечеру, зал вот-вот закроют, господин Земпера уже благодарит и прощается с оставшимися гостями, и Рауль уже четверть часа старается изящно намекнуть на то, что они задержались дольше необходимого. — Гер Земпера, - обращается Кристин, - Я только хотела спросить... — Конечно, мадам, слушаю. — Автор. Вы знакомы с ним лично? - негромко задает вопрос женщина, отправив Виконта и сына за шляпой и пальто. — Боюсь, не вполне. Он сейчас не в стране, и мы можем общаться только по переписке. Однако же, какое-то время он руководил строительством. Он оказался весьма опытным прорабом, но в тот период взялся за это исключительно потому что я не мог присутствовать в Вене, и тот принял ответственность на себя. Мы стали добрыми друзьями. Насколько вообще могли, обсуждая лишь работу и лишь в письмах. — Значит вам известно его имя, - допытывает Даае, - Но вы его мне не назовете? — Да, вы правы. Я дал слово.       Кристин хочет, обязана спросить: "Его зовут Эрик?", но она не может больше ни слова из себя выдавить.       Что это изменит? Это может быть любой в мире мужчина с этим же именем, всего лишь совпадение.       Но если это не так, и это тот самый человек, которого Даае не думала, что искала, но сейчас находится здесь, в Австрии, выпытывая имя того, кто мог бы им оказаться...       Если это он, девушке стоит навсегда об этом забыть. Потому что если так, то он жив и его смерть — фикция. Ложь, которую он создал. Явно не только ради того, чтобы стряхнуть полицию со своего хвоста. Он за все эти годы не дал ни намека на то, что траур Кристин был напрасным, а значит он не хочет, чтобы Даае знала.       И она понимает это. Он имел право презреть её, вычеркнуть из свой жизни, она столько боли ему причинила, что это было бы даже более правдоподобным, чем его кончина, хотя при встрече Ангел действительно умирал. Его убивало то чувство, которое Кристин не удалось перебороть в себе до сих пор.       И если она узнает о том, что он жив, она больше не сможет корчить из себя чёрт-знает-что для Рауля и общества. Она и без того держится на необходимости защитить Густава и его будущее, и это знание, знание того, что возможно, просто возможно Эрик жив, доломает в ней здравый смысл. Это знание добьёт в ней христианство, растопчет всякое послушание закона, возможно она даже позабудет благодарность, которую испытывает к Раулю, те чувства, которые она лелеяла к своему другу в детстве.       Не потому что у неё есть надежды или шансы. Не потому что она имела право. И даже не от того, что Кристин стала бы искать Эрика, но в ней не останется внутренней , быть может сомнительной, но опоры — мысли, что она сделала верный выбор.       Поэтому она понимающе улыбнулась Готфриду, и наконец послушалась Виконта, и поторопилась покинуть выставку.

***

      Но ведь небольшое любопытство не убьёт её, верно...?       Они пробудут в Вене до вечера. Вещи уже собраны, Рауль повёл Густава в кондитерскую "Герстнер", пробовать знаменитый торт "Сисси", названный в честь Австрийской Императрицы. И вчера к ночи Виконтессе стало не хорошо, она даже отказалась от ужина, поэтому утром она предложила де Шаньи сходить вдвоём, в джентльменской компании, и привезти ей быть может штрудель или кусочек торта, который она обязательно попробует как только ей станет лучше.       Сейчас же она на прогулке, во всяком случае это то, что она сказала горничной, и то самое, что горничная передаст Раулю. Ей понадобился свежий воздух. Никто не станет сомневаться и уж тем более искать её на вчерашней выставке.       Земпера был только на торжественном открытии. Теперь и ещё в течении двух недель экспозиция будет доступна до закрытия музея для продолжения строительных работ. Виконтесса одета нарочито просто. Кристин никто не сможет узнать, все, кто знает её в лицо в этом городе, уже были на выставке вчера.       Она провела в выставочном зале больше полутора часов, за которые необходимо было управиться и вернуться домой, чтобы не вызвать вопросов. Она не знает что ею движет. Кем бы ни был этот художник, но он скрывался с таким тщанием, какому стоило позавидовать. Он никак не подписывал свои картины, а если и обозначал своё авторство, то неизвестным и незаметным для девушки шифром. Это не мог быть Эрик. Он имел склонность к театрализации, утрированию всего, чем занимался, и в первую очередь всегда подчеркивал своё авторство.       "Ваш покорный друг, Призрак Оперы".       Кристин особое внимание уделила портрету девочки и женщины с люстрой. Что-то смутно знакомое было в последней и слишком уж первая отличалась от остальных портретов.       Что-то, что заставляет так напрягаться шею женщины, скорее всего тяжесть люстры с её тщательно выписанными деталями. Что-то, от чего высокомерная капризница превращалась в женщину, полную скорби и утраты. Беззащитная, даже будучи скрытой за слоем блеска жемчуга, хрусталя и шелка.       Но Кристин не находит ничего. Она изучала полотна одно за другим, вчитывалась в этикетаж с коротким "Дива" под портретом дамы с люстрой, но загадка безымянного автора так и осталась всего лишь загадкой.