Love Never Dies (Reprise)

      В предпоследний день у Кристин не было выступлений. Координатор составил расписание таким образом, чтобы их секцию выставки открывало общее интернациональное выступление на балу-маскараде, и закрывал чуть более классический, консервативный концерт с ведущими музыкантами и исполнителями из всех приехавших коллективов. Поэтому именно для них выступления за день до финала не ставили в график. Впервые за эту неделю женщина наряжалась для похода в Фантазму на спектакли дома, а не в гримерной, после собственных выступлений.       И она отвыкла от того, что помощь ей предлагает горничная, а не Эрик.       Это было неосмотрительно и даже по меркам Кристин слишком дерзко с его стороны — появляться, когда вздумается, предлагая помочь ей со шнуровкой костюма или корсета, как будто ничего такого, ничего предосудительного в этом не было.       "Слишком" в мрачном, пугающем смысле, как когда ему ничего не стоило под кожу ей проникнуть одним своим голосом раньше. Только тогда Призрак был пленником подземелий, боящимся даже прикосновения лучей солнца к собственной коже, а Даае едва-едва выглядывала во внешний мир из скорлупки детства. И их контакт не был тем, чем стал теперь. Теперь Эрик вёл за собой организацию живых людей, работал над проектами даже слишком амбициозными, а Кристин стала примой театра. Они стали на десять лет старше.       И это "слишком" становилось неотъемлемой частью их общения, как плетение кос в юношестве, так и затягивание шнуровки её одежды потуже теперь. — Я не справлюсь, - сказала она в один из таких вечеров.       До сих пор Эрик разглядывал оставленные ей вазы букетов, принюхиваясь к свежей прохладе цветов, поэтому в первое мгновение повел головой в её сторону как будто даже отвлеченно, но замер, вникая в смысл её слов, осознав что она сказала.       В последний раз, говоря это, Кристин держалась за его ладони, заводя их себе за спину, чтобы в четыре руки разделаться с её одеждой.       Но она была честна, честное слово — честна — узел на корсете ей в самом деле было не развязать, и раз уж Эрик в любом случае нарушал одиночество Даае, почему было не попросить его о помощи?       Но этим вечером это всё же была горничная.       И сегодня, именно сегодня, когда попадаться было не на чем, Рауль отсутствовал, а Кристин вела себя образцово-показательно.       Его дела с де Башером занимали всё больше времени, но насколько ей известно, договор вскоре должен вступить в силу, и сейчас её супруг был целиком занят вопросами мануфактуры.       Или винной карты, тут уж как пойдёт.       Но он пообещал успеть на постановку, приехать к самому началу.       Кристин не учла только одного. Невестка Вентури, Сара, не была ещё достаточно известной для включения её в состав финального концерта, а актер, играющий главную роль в "Музыке ночи" настоял на том, что его не затруднит выступать оба дня подряд — шестой и седьмой, на заключительном концерте.       "Музыка ночи" Уэббера была представлена от Англии как новая постановка. И её показывали сегодня.       Рауль опаздывал, Кристин с опаской поглядывала то на коллег, собравшихся с ней в одном ряду, то на Мег, в точности понимающую с какой именно катастрофы списана "Музыка ночи", то на Густава, которого эта история кажется полностью захватила. — Маска как у Эрика, - прошептал он изумленно.       Вентури бросал на неё осторожные взгляды, будто ожидая нового нервного срыва. Даае надеялась, Рауль опоздает совсем, и эту часть концерта не увидит. Его ведь не должны пустить до антракта из-за опоздания, после которого представят избранные номера других постановок.       А ещё Эрик в самом деле был где-то поблизости и теперь это становилось опасным.       Кристин провела в напряжении весь спектакль, благо хоть люстру не роняли, как в Лондоне — в Фантазме такое провернуть не позволили.       Но всё закончилось, и Даае выдохнула. Они втроём, с Мег и Густавом, поднялись со своих мест, чтобы дождаться Рауля на антракте, и он поймал их прямо у выхода из зала, перехватывая Кристин под локоть. — Мег, вы бы с Густавом не посетили буфет? - не терпя пререканий, спросил он, скорее настоял. — В чём дело? - хмурится Жири.       А дело было в том, что Виконту действительно не позволили тревожить зрителей и пройти на своё место, но позволили ожидать в зале, у дверей, чтобы не слоняться отщепенцем снаружи. Он видел постановку.       Кристин понимает это по тому, что он был здесь, по его взгляду, полному ледяного предупреждения — ей не стоит спорить с ним сейчас.       На вопрос подруги Даае лишь рассеянно кивает, и следует за Раулем, ведущим её куда-то прочь.       Он решил воспользоваться её гримерной. — Ключи? - потребовал мужчина.       Они были в ридикюле. Кристин носила их в связке с гостиничными. Стоило женщине оказаться внутри, Виконт шагнул за ней следом, захлопывая дверь, включая свет.       Он делает вдох, и сдержанно спрашивает: — Что это было?       Его спокойствие было деланным, он был взбешен до крайности, но приличия ради ещё держал себя в руках. И откровенно говоря, хотя ей раздражение и несвойственно, девушка едва сдерживается от того, чтобы вздохнуть с явным неудовольствием. — Я не знаю, - отвечает она. — Ну, разумеется, - ядовито усмехается мужчина. — Я в самом деле не представляю, - повторяет Даае, отступая на пару шагов. — И конечно же ты не знаешь, что твой дорогой "Ангел Музыки" в Нью-Йорке, шлёт тебе партитуры и записки, - с издевкой выплевывает Рауль. — Эрик умер десять лет назад, - качает головой женщина, заходя за кресло.       Это было инстинктивным. Де Шаньи никогда не давал повода бояться его, но ничего поделать с собой Кристин сейчас не могла. Она старалась сохранять хотя бы видимое спокойствие, но истерические нотки в голосе мужчины стали проступать всё чаще. — То самое сообщили в Эпоке, а теперь мадам Жири, та самая мадам Жири, что до последнего покрывала этого убийцу, встречается мне в Нью-Йорке и говорит, что если я хочу тебя защитить, мне нужно увезти свою семью из этого города! — Я не знала, что вы с мадам... — Скажи мне, что она не упоминала в своих многочисленных письмах, что этот фрик разгуливает по Манхеттену! - рявкнул он. — О чём ты говоришь? - качает головой Даае, - Я не... — Ты "не"? - снова перебивает её Рауль, - Что же не переписывалась со своей подружкой и её матушкой истерично все десять лет? Не знала, что он жив? — Нет, - твёрдо отвечает Кристин, - Ты должен успокоиться, звонок через десять минут, мы должны вернуться в зал и... — Мы не закончили. Сядь, - на выдохе говорит он, - Сядь! - прикрикивает в ответ на непослушание.       Непослушание.       Он всегда обращался с Кристин, как с несмышленой, непослушной малолетней девицей — не больше и не меньше, и если ему казалось, что что-то стоит в супруге изменить, удивлялся, если Даае не таяла в его руках, как воск, позволяя любые корректировки.       И игнорировать это раньше Кристин здорово удавалось, но существовало "Обстоятельство непреодолимой силы".       Эрик себе подобного не позволял. И сейчас, на этом перепутье, Даае очень четко осознаёт одну вещь. Всего одну.       Их с Раулем представления о том, кто был человеком, а кто нет, отличались слишком сильно, чтобы не сопротивляться этому. — Нет, - сухо отвечает Даае, - И, нет, мы закончили, Рауль. Если ты перебьешь меня ещё раз, я не заговорю с тобой на этом материке больше ни разу, и разбирайся с этим как знаешь.       Женщины смеются, когда им некомфортно или страшно. Они смеются, когда абсурд и непотребность ситуации сбивают их с толку. Женщины смеются от раздражения.       У Кристин вырывается смешок.       В сущности, это не было ложью — она до последнего не знала был ли жив Эрик. И не знала какого Дьявола ему вздумалось ставить "Музыку ночи", зная, что эта история может навредить ему. Она была не так стара, чтобы никто из парижан не заподозрил в её основе Призрака Оперы.       И прежде Рауль не позволял себе повышать на неё голос, разбрасываться приказами слишком уж откровенно, их ссоры носили характер затяжной холодной войны, подковерных игр, издевательств, вроде того, что она позволяла всем вокруг звать её Даае, а не де Шаньи, а он изводил жену своими ночными раутами. — Что тебя так напугало? - спрашивает она в ответ на желанное молчание.       Рауль не мог утверждать знала ли Кристин о Призраке, о том, что чудовище больше даже маску не носило. Потому не стал упоминать об этой их встрече. — Они все продолжают талдычить — мне снова придется вызволять тебя из капкана этого Дьявола, - говорит он на выдохе, откидываясь на спинку кресла. — Я здесь, а не в ловушке, - холодно замечает женщина, даже не глядя на Виконта. — Да, но ведь можешь снова попасться к нему в руки, - с укором отвечает Рауль.       Кристин усмехается с издевкой, оборачиваясь к супругу, чуть сощурившись. — У меня будет повод, Рауль? - спрашивает она, - Дашь его мне?       Девчонка была упрямой, но никогда не язвой, никогда не смела его дразнить. Мужчина хмурится, опешив. — Потому что, мой дорогой Виконт, в годы, когда вы преследовали меня со своей юношеской ревностью, Призрак Оперы дарил мне музыку, а в обмен на мою любовь был готов принести в жертву весь театр. И я благодарна мальчику, подарившему свою дружбу и юноше, готового рискнуть жизнью ради моей свободы, и чтобы отказаться от этого доброго друга мне был нужен повод.       Она оговаривается. "Был нужен?" — переспрашивает саму себя Даае. Был? Неужто сейчас он есть? — О каких партитуре и записке ты говорил? - спрашивает она, выдержав паузу, давая и ему, и себе время. — Та партитура, которую ты получила ранним утром, после открытия выставки. В ней была записка. — Но я не обнаружила никакую записку, Рауль. Партитура была от организаторов, её утвердили для концертной программы. — Да. Я её сжег, - нехотя признался Виконт, - По почерку понял от кого она.       О, даже так? — Стало быть ты её прочёл?       Молчания в ответ было вполне достаточно. — С чего ты вообще взял, что она от него? - требовательнее спрашивает Даае.       Ему нечего было ей ответить. Просто потому что записки больше нет. Кристин могла не знать о том, что Призрак Оперы никогда не был мертвецом и точно не был призраком даже теперь, набрасываясь мрачным привидением на Виконта, посреди Манхеттена.       Но если же она знала, если сейчас или прежде поддерживала с ним связь, Раулю не узнать этого, если Кристин начнет осторожничать. — Эрик умер, - повторяет она, лишая супруга необходимости отчитываться, - С этим даже я смирилась.       Это злило его. Сам факт того, что смерть их ночного кошмара, их истязателя была тем, с чем Кристин приходилось искать способ примириться.       Вся её печаль, думает Рауль, в начале их брака была не мыслями о пережитом ужасе, но скорбью по человеку, который был готов убить его, приковать её к себе, а она не могла найти в себе достаточно благоразумия и ненависти, чтобы его презреть.       Что бы де Шаньи для неё ни сделал.