Love Never Dies (Reprise)

— Почему Карлотта?       Кристин вернулась домой, после открытия выставки. Она знала наверняка две вещи:       Стоит переступить порог спальни, и от усталости на утро она даже не вспомнит как избавилась от платья и корсета, ложась в постель. Её привычные выступления никогда не требовали такого количества танцевальных номеров, а ещё она прежде не давала концерты с тремя разными постановками, в течении девяти часов к ряду, от заката и до поздней ночи.       Густав утром даже проснуться не смог.       Второй же факт заключался в том, что ту цепочку судорожных размышлений, которую вложил в голову Кристин Эрик, женщина в самом деле так и не смогла прервать.       Да, невозможно.       Да, существовали законы, которые связывали Даае по рукам и ногам.       Но у неё было шесть дней на то, чтобы принять окончательное решение, а если быть до конца честной с самой собой — просто найти ответы на свои вопросы прежде, чем озвучить согласие, которое Кристин не могла дать, но воли к отказу в ней так же не было. — Прошу прощения? - переспрашивает Эрик.       Они встречались все эти дни, между постановками. Вот и сейчас, на перерыве, который парижская труппа делала, уступая сцену репетирующим немцам.       Кристин ощущала боль во всём теле, какая бывает при температурном ознобе, до того, как жар превратится в лихорадку, но ломота в костях так и не забирала её, и Даае приходилось продолжать играть.       Вот только на сей раз, если когда-то её беспокоило бессилие от выступлений, сейчас на сцене девушку накрывало волной электричества, каждый нерв в ней был задействован в этих постановках. Кристин отдавала всё, что в ней было, потому что существовать её силы и чувства могли только на сцене, под куполом Фантазмы. Они иссякали в женщине, когда оставались позади восторженные возгласы толпы, свет изнутри купола и тень Эрика. Уже в карете, по дороге из холла.       Эрика беспокоил этот упадок сил Даае. Она была бледна при свете дня, и единственная всезатмевающе сверкала в свете софитов, в погруженном во мрак зале. Зрители глядели, затаив дыхание, а он иногда подхватывал её, заплутавшую в Фантазме, с ладонью поперек диафрагмы, будто девушка не могла дышать вовсе.       Они негромко беседовали, как раньше, часто мужчина даже не являлся перед ней, по привычке оставаясь бесплотным голосом. Но сейчас, глядя в узкое длинное окно, наблюдая за городом, Кристин спрашивала у него: — Полотно "Дива" в Вене. Это была Карлотта. Я не сразу узнала её, потому как сходство было неточным. — Я и не знал её в лицо близко. Издалека наблюдал за оперной дивой на сцене, писал по памяти, - отвечал мужчина. — Ты всем сердцем желал её неудачи, почему вдруг стал писать портрет? - бесцветно продолжала Даае.       Он молчал, и девушка обернулась. Ей духу не хватало глядеть на своего друга часто. Боялась привыкнуть, и не снести утраты в будущем, когда вернуться с небес на землю всё же придется. — В год, когда она перебралась в Италию, я прятался там, - после долгой паузы начал Эрик, - Я страшно перед ней виноват. Картина — не попытка извиниться, но я должен был запечатлеть перемену, которую увидел в ней нечаянно. Издалека. — Чем по-твоему ты ей навредил? — Пианджи не должен был умереть, - признается мужчина, опуская глаза, - Этого я никогда не хотел. Я не приношу клятв, но могу поклясться — удавки на его горле не было. Я связал его, и оставил, должно быть он стал вырываться и это произошло. Несчастный случай. Никогда не сожалел об убийствах. А это даже не планировал совершать. Такой смерти, смерти вообще, Пианджи не заслуживал.       И после этого признания Кристин стало чуть легче дышать, но ком поперек горла не отпускал её до последнего, пока она не расплакалась на сцене. Не картинно, но по-настоящему, играя Мелизандру.       Они представляли первую оперу Дебюсси от Франции. Опера пока не была безукоризненной, автор переписывал разные её куски множество раз, но так как представить было нужно избранные номера совершенно новых произведений, выбрали первую оперу восходящей звезды, Клода Дебюсси.       Заблудившуюся Мелизандру, незнакомку необыкновенной красоты, обнаружил плачущей в диком лесу Голо, внук короля Аркеля. Женившись на ней, Голо знакомит супругу со своей семьей и братом, Пеллеасом.       Бесконечная ревность к брату и темперамент Голо изводит Мелизандру, и она ради свободы вынуждена согласиться бежать с Пеллеасом, влюбленным в неё.       Актер, игравший Голо, работал в Опере Гарнье всего два года, мсье Ульель. Но он был пугающе убедителен.       Волосы Кристин теперь распускала редко, но для этой постановки не были заплетены даже пряди у висков. Волны волос венчал обруч на манер средневековых. Голо сорвал его, хватая Мелизандру за них на затылке, требуя от женщины признания — была она ему неверна или нет.       Эту сцену Кристин должна была сыграть с обидой и отчаянием, но всё, что в ней было — холодное презрение. Одинокая слеза скатилась по щеке, когда Голо кричал на Мелизандру, причиняя боль, натягивая на кулак её волосы. Она была невиновна, вот и всё, что женщина знала.       В ужасе от увиденного, старый король Аркель прогоняет Голо и тот с мечом клянется, что придет его час. Волосы сеньора Вентури, играющего короля, были напудрены до седины, чтобы придать возраста. Он неосязаемо опустил ладони на плечи упавшей на колени Мелизандры, предлагая ей помощь, поддерживая под локтями. — Он разлюбил меня.       Слёзы Даае, даже её голос оказались до того полными злого, разочарованного веселья, что даже хватка рук Вентури на мгновение дрогнула.       Автор оперы настаивал на жертвенности и печали, а Даае преподносила ядовитое, безразличное смирение со знанием — он её загубит. Этот человек убьёт её одним своим нравом. Только старого короля может не быть в другой раз рядом. Мелизандра носила дитя Голо под сердцем, но ему этого не было достаточно, когда он опускал её на колени, таская за волосы.       Беспрецедентная жестокость, прежде непривычная зрителю.       Мелизандра была готова бежать с Пеллеасом, подарившем ей всего пару мгновений доброты, не имея никаких представлений о своём будущем, никаких надежд. Но она намерена бежать сейчас же, в эту безлунную ночь.       Однако же когда-то Даае удалось избежать раскрытия её тайны. Но брата и жену Голо подслушивал.       Он ранит Пеллеаса мечом, а затем и супругу.       Он измучил её, он это знает. Голо молит о прощении, когда женщина просыпается в замке, в окружении доктора и мужа, но он так же терзается ревностью. Мужчина допрашивает умирающую Мелизандру, требует ответа, а у неё не достаёт сил даже отрицать обвинения, и она теряет сознание.       Король Аркеле надеялся спасти девушку, внося в покои её новорожденное дитя, уповая на то, что эта крупица радости придаст ей сил, но было поздно. — От той ранки, что ты ей нанес, не умерла бы и птичка, но ты измучил её, она мертва! - разразился Вентури, прижимая к себе дитя Мелизандры.       Мсье Ульель плакал, сжимая в руках Кристин, оставшись с покойной женой в одиночестве.

***

— Неожиданную вещь вы привезли из Парижа, моё дорогое дитя, - заговорил Эрик бестелесным голосом в гримерной Даае, когда девушка покинула сцену. — Эрик, не зовите меня своим дитя и не обращайтесь на "вы", иначе наша связь станет окончательно ненормальной, - с затаенным весельем отвечает Даае, - Вам не понравилась постановка?       Бесплотный смешок раздаётся откуда-то сверху, но после из-за узкого пространства между стеной и гардеробом делает шаг навстречу Кристин мужчина. Видимо там скрывался тайный ход в эту гримерную.       Кроваво-алые шелка сценического костюма стекали с Даае на скамеечку у зеркала, на пол, оттеняя, обостряя всё такую же горячечную бледность девушки. Всю постановку на ней было платье нежного оттенка бирюзы, до последнего акта, в котором та истекала кровью.       Эрик остановился за спиной Кристин, кончиками пальцев ведя в близости с волнами её волос. — Мне захотелось убить Ульеля за это, - говорит он.       Тем голосом, каким обращался к ней не часто. Он был глубже и тише обычного. Юнцы иногда пробуют этот трюк, стараясь звучать обольстительно. Это было вульгарной, смехотворной привычкой их всех, тех, кто играл соблазнителей, но дело было в том, что голос Эрика никогда не был нежен и певуч на самом деле.       Он был мрачен и глубок. То, чем смертные пытались соблазнять девиц, Эрик использовал, как свой собственный подлинный голос. Тот, которым он убаюкивал Даае раньше, которым он произносит короткое: — Позволь мне.       Кристин не уверена о чем он просит, ведь мужчина даже не глядел на нее в отражении зеркала, тогда как девушка глаз с него не сводила.       Но она кивает.       Ей бы хотелось, чтобы руки её мастера не были столь призрачны, столь деликатны. Он был неосязаем, мягко перебирая её тёмные пряди, заплетая их в замысловатую косу.       Кристин дышала поверхностно, не смея двинуться, а Эрик не касался даже кожи её головы, как бы Даае этого не хотела...       Потому что она помнит как это было прежде.       Быть может у людей были причины её подозревать. Быть может проводить столько ночей в жилище своего учителя было предосудительным. Но в сущности тогда Кристин не заботили нормы приличия.       Она годами не могла заснуть крепко, оплакивая музыку отца, а теперь её Ангел Музыки зажигал для девушки свечи, горящие звёздами в небе, и глядел поверх огня на свою ученицу, пока та не засыпала под его колыбельные.       Колыбельных Ангел не знал. Вместо них он пел о звёздном небе восточных дюн, о море в Азии, которое пересек, о том, как он нуждается в помощи своего Ангела Музыки, Кристин. Об этом он смел говорить лишь когда думал, что Даае уже спала.       Он выпутывал ленты из её волос, пока "возлюбленное дитя" засыпала под его покровом, и плел ей косы, перед возвращением к людям.       Но сейчас Эрик не касается её не от робости. Кристин готова поклясться — он дразнил её. Напоминал о том немногом, что им удалось разделить в короткий срок их знакомства лицом к лицу, от первой встречи и до убийства Буке. — Стучат, Кристин, - прошептал он, склонившись к виску Даае.       Она распахивает глаза, и её наставник исчезает, а за дверью и в самом деле вновь раздаётся стук. — Мы можем войти? - учтиво спрашивал Виконт.       Ах, да. Её муж, её сын.       Реальный мир, в котором места этому потустороннему шепоту, издевательски ласковым не-до-прикосновениям Эрика быть не может. — Это было ужасно! - с порога заявил Густав, когда Виконтесса пригласила их войти, - Я никогда не прощу ему этого! — Кому? - спрашивает женщина, приглашая сына сесть рядом. — Голо. Я убью его однажды, - мрачнеет от досады мальчик.       Он поднимает глаза на заплетенные волосы матери. — Тебе было больно? — Нет, мой дорогой, мсье Ульель и я очень долго репетировали это, чтобы выглядеть убедительно, но не причинить мне боли, - ответила Кристин, - К тому же сеньор Вентури прогнал его, как видишь, я в безопасности. — И все же мне кажется, что это было чересчур, - вступает Рауль, - Невозможна сама мысль — так обращаться с женщиной.       Даае смотрит на мужа в отражении зеркала.       Иногда ей кажется, что де Шаньи был полым предметом, быть может пустым помещением. Заученные устойчивые выражения произносились хором общества, и звучали эхом в его полости.       Он никогда не поднимал на Кристин руку, к его чести.       Однажды даже был готов пожертвовать своей жизнью ради нее и Даае об этом помнит.       Но что-то в ней заставляло ощутить, как горло сдавливает фантомной хваткой.       Станет ли Рауль держать себя в руках, если Кристин сообщит об Эрике? О том, чей Густав сын, о том, что хочет уйти?       Виконт заглянул с сыном к жене в перерыве между постановками, эта была последняя для Кристин на сегодня. Он не смог вытерпеть ожидания, пока супруга справлялась с костюмом и гримом, чтобы переодеться в вечернее платье и присутствовать на показе лондонского представления, закрывающего сегодняшний вечер Выставки, и потому предложил дождаться их снаружи.       Густав остался с матерью наедине. — Есть разговор, дружок, - в конце концов решилась она, спустя какое-то время.       В том, чтобы принять предложение Эрика была ещё одна загвоздка, самая главная из всех. Кристин не знала как Густаву преподнести даже саму эту мысль. — Эрик рассказал мне, что ты передал записку Матильде Варанс. — Мсье позволил. Он говорил, что друзья по переписки "из внешнего мира" ей не помешали бы, - ответил мальчик перебирая в руках перья какого-то из головных уборов в гримерной. — И что же ты ей написал?       Кристин в точности знала что он написал. Эрик показывал ей то письмо. — Поблагодарил за выставку и представился, рассказал о том, что занимаюсь музыкой. Я подумал..., - заговорил Густав, но неуверенно запнулся, - Может и мне друзья по переписки из их мира не помешали бы? — "Их" мира? - переспрашивает женщина, оборачивая к сыну. — Мои друзья — это сыновья друзей отца. Они хорошие, и сын нашей кухарки отличные страшилки рассказывает, но им про многие вещи не скажешь. Про твою музыку они не особенно хотят слушать. В итоге, кроме тебя мне не с кем поговорить.       Они с Эриком продолжили общаться, Кристин брала сына на репетиции временами, а он бродил по закулисьям. Риск снова свести его с учителем девушки был велик, но она не предпринимала попыток его минимизировать. Поэтому мальчик и мужчина продолжили иногда общаться. — Это был твой разговор ко мне? - спрашивает Густав, и Кристин...       Ей не легко. По правде говоря, что ей ему сказать? Ни одно действие Эрика или её выбор в отношении него нельзя было описать словами так, чтобы не звучать умалишенной или как минимум странноватой. Но это был Густав, а он и сам не редко так себя чувствовал. Возможно потому только с ним об этом можно было поговорить свободно.       Она отворачивается от зеркала, садясь к сыну лицом. — Я люблю тебя, - говорит женщина, - Это самое главное, что ты должен знать. И я никогда никого так не любила, самое большое счастье, что со мной случилось — твоё появление на свет.       Немного воздуха. Небольшой вдох и продолжить. — Но некоторые люди, как и твои друзья тебя, например, не делают меня счастливой. Попробуй представить, что кто-нибудь из них обидел бы мисс Варанс. Не за её характер, а за то, как она выглядит. Ты бы смог с ними дружить после?       Иногда он был до смешного серьезным, но сегодня даже это не придавало Кристин сил, не забавляло её, и от напряженности матери Густав становился ещё более собранным. Он молча покачал головой. — Дружбу можно прекратить, - говорит Даае, кивая в подтверждение своих слов, - Но есть узы, которые просто так не разорвать. Рауль был моим другом в детстве. Он стал моим мужем, когда мы повзрослели. И когда-то он лучше всех умел слушать страшные сказки, а сейчас он...       Женщина запинается, не находя слов. — Он обидел тебя? - неуверенно спрашивает мальчик. — Нет, что ты! - торопится ответить Даае, - Но так уж вышло, ты должно быть и сам это заметил, он больше не любит ни мою музыку, ни мои сказки. Они достались мне от моего отца, твоего деда, и тебе от меня. — Знаю, - невесело отвечает он, отводя взгляд, распинывая воздух, - Мне кажется ему совсем не нравится, что я учусь музыке, а когда он сердится не за это, начинает злиться, если я выбираю композиции, которые он не одобряет. — Но ты его любишь? - осторожно спрашивает Кристин.       Густав снова глядит на неё и тянет с ответом слишком долго, чтобы не встревожить мать, но всё же кивает. — Но он мне не друг, если ты хотела об этом поговорить, - добавляет он, - Потому что если стану ему другом, он мне со всеми остальными запретит дружить. — Почему ты так считаешь? — Ему не нравится, когда сеньор Вентури, мадемуазель Мартан или люди из театра приглашают тебя. У тебя ведь не так много друзей, если честно я никогда не видел, чтобы они у тебя вообще были, до мадемуазель Жири. — Папа сказал, что ему не нравится? - хмурится Кристин. — Он заезжает за тобой, когда случается риск, что ты останешься с труппой на вечер.       Превосходно. Просто блестяще!       Кристин Даае и без того никогда себя безупречной женой и матерью не считала, но теперь не может назвать себя даже просто хорошей.       Её собственный сын холоден к отцу так, как Кристин никогда не была холодна, даже теперь, снова ввязываясь в... чем бы это ни было с Призраком Оперы, находя утешение в том, что смерти Пианджи тот не желал, хоть и был в ней виновен, и в том, что у неё был шанс оставить Рауля и возможно, просто возможно, но обрести свободу в руках Эрика, желавшего когда-то заточить её с собой в ледяном мраке его мира.       Она не нормальная, и это становилось объективной реальностью. — Я думаю, это случайность, - поджимает губы Даае, - Просто так совпало. — А я думаю, Эрик попросил меня не говорить о нём отцу, потому что он знает — вам тогда нельзя будет общаться, - сухо замечает Густав, - А тебе без него кажется плохо.       Кристин обеспокоенно сводит брови, собираясь возразить, но мальчик продолжает: — В Париже ты иногда плачешь по ночам, даже если вечер был хорошим. Очень поздно ночью, должно быть это из-за кошмаров. Знаю — ты не хочешь, чтобы я об этом знал. И ты никогда не напоминаешь саму себя, которую я знаю, когда общаешься с людьми, даже с отцом. Тебе приходится прятаться? — Послушай, это не... — И в Париже тебе было плохо, - упрямо продолжает Густав, - Но ты от чего-то не хотела оттуда уезжать навсегда с отцом. Но этот Эрик, тебе должно быть дорог. В конце концов, с ним ты этот маскарад, как для отца и его друзей, не устраиваешь. Ты не говоришь о том, что тебе грустно ни мне, ни папе, а Эрик знает об этом. Очевидно потому что хотя бы ему ты сказать не боишься. Тебе наверняка тоже нужен друг, как и мне.       Мальчик подается вперед, откладывая то, что держал в руках и поджимает губы, разглядывая мать, словно надеясь рассмотреть в ней что-то, чего Кристин ему не рассказывала. — Если отцу кажется, что кроме него друзей у тебя быть не может — он тебе не друг, - строго сообщает Густав.       Кристин встает с места, и идет к креслу, в котором сидел мальчик, опускаясь на колени, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Она хотела потянуться рукой к его волосам, чтобы заправить за ухо, но вместо этого, Густав её опережает, зеркаля это движение. — Ты от чего у меня такой суровый и рассудительный? - мягко спрашивает она, подставляясь под эту ласку. — Я ребенок, а не клинически диагностированный идиот, - отвечает он деланно серьезно, но после улыбается, - Я провожу с тобой всё своё время, уж если я хоть кого-то в этом мире знаю, так это тебя.       Женщина сохраняет этот покой и тепло ещё пару мгновений, позволяя себе передышку. — Разговор такой, - заговорила она, вдохнув поглубже, - Я хочу какое-то время пожить отдельно от Рауля. Назовём это небольшим путешествием. Но я не смогу сделать этого без тебя. Ты бы хотел сделать это со мной?       Мальчик ненадолго опешил — подобного мама прежде не предлагала, он даже не думал, что такая возможность существовала. Она выглядела воодушевленной, но заметно нервничала. — Когда я в последний раз отказывался от твоих затей? - добродушно отвечает он, соглашаясь.       Лишь бы только она была счастлива.