Love Never Dies (Reprise)

      Он был здесь, был с самого начала, и если внезапные появления Эрика не пугали Кристин, то сейчас испуг парализовал её.       Не составляло никакого труда найти укрытие в гримерной Кристин — это было заставленное вешалами с костюмами, завешанное портьерами помещение, не простаивающее без кип цветов, во всяком случае после шести вечеров выступлений подряд. — Занятно, что несмотря на десять лет разлуки вам удалось возродить старые привычки, - буднично замечает он, - Вы ведь вечно именно так и делали — запирались друг с другом и занимались музыкой.       Ей некуда было отступать — за спиной столик с зеркалом, но когда Рауль делает шаг навстречу, Кристин не может подавить физический, неконтролируемый порыв вжаться в столешницу, сбивая что-то с неё. — Что, в самом деле одной лишь только музыкой? - не скрывая иронии спрашивает де Шаньи, вздергивая бровь. — Что ты хочешь этим сказать? - сощуривается Даае. — На его "Кристин, любите меня", на его властность и требовательность, на все его неуместные требования, на его безобразие чем ты отвечала? - продолжает он в том же издевательском тоне человека, уверенного, что ему лгут и думающего, будто истина ему в точности известна.       Она не станет отвечать на это, не обязана отчитываться за связь настолько бестелесную, что тогда Даае искренне верила, будто имеет дело с ангелом или призраком, но мужчина продолжает: — Послушанием. Ты одаривала его безоговорочным повиновением. Ему стоило всего лишь пальцем поманить, и ты была готова скитаться по кладбищам по ночам, петь под его дудку, жить под оперой. Никого в твоей квартирке не было, когда ты пропала после своего первого выступления, хотя Жири и утверждала, что отправила тебя домой. Догадаться стоило сразу — где именно ты коротала ночи, не могла же его одержимость тобой вырасти из невинной дружбы. — Ему никогда не требовалось моего послушания, - сухо отвечает Кристин, - Единственный раз его требовательность вынудила меня оставить своего учителя погибать от горя, тот раз был первым и последним. — И ведь ты продолжаешь, даже сейчас, когда знаешь, что я всё видел, знаешь, что я всё слышал, защищать его. Раньше этим можно было прикрываться, как христианским милосердием, исключительной чуткостью и сострадательностью, но должны же быть какие-то границы лицемерия и обмана, ведь нельзя иметь глаза ясные, как у ребенка, а душу, как у куртизанки.       От возмущения у Кристин перехватило дыхание.       Из всех обвинений в мире самыми грязными были такие. Потому что вопрос их отношений с Ангелом Музыки и без того был деликатен, без того носил шлейф того сорта болезненности, какой зовут отклонением.       Потому что мужчину, который в погоне за её сердцем был готов притворяться ангелом, посланным её папой, Кристин любила. И это не могло быть нормальным.       Это то, о чём она никогда не говорила, потому что развращенность и нездоровость, какие приходили на ум от таких рассказов, могли бы счесть непростительными. Потому что нормальные люди никогда бы не сумели простить это, и женщины, не страдающие безумием, не рожают детей от тех, кого искренне считают духом собственного отца. И никто не станет задумываться над тем, что пена иллюзий растаяла вскоре, что каждую секунду, находясь с Эриком вживую, лицом к лицу, Кристин очень четко понимала — в нём нет ничего от её отца, разве что некоторое внешнее сходство. Но он был человеком, согласны люди с этим или нет. Пугающим, захватывающим, исключительным человеком отдельным от её грёз и заблуждений.       Отказываясь от Эрика, Кристин отказывалась не от детства, не от замены своему отцу.       Она отказывалась от единственного человека, которого считала понимающим её другом, мужчиной, а не мальчишкой, каким был Рауль.       Но это отнюдь не значило, что их связь, которая в сумме состояла из пары боязливых прикосновений рук друг к другу и того единственного поцелуя, в котором кроме горечи и скорби не было ничего, имели право превращать в повод говорить Кристин подобные вещи.       Господь, он ведь всегда так считал! Верно же? Даае зло усмехается про себя. Виконт всегда подозревал, что она была Призраку Оперы любовницей, за то её и ненавидел, за это и пытался подчинить, истребить в ней музыку, отнять её у Кристин, потому что жажда обладания Рауля, как и ревность в паре с ней, для него были легитимными причинами объявлять войну. — Я встретил его здесь, в этом городе, я дал тебе безумное количество поводов, возможностей сказать мне о нём, но ты предпочла оставить всё, как есть, довольствоваться его обещаниями и ласками, пока Дьявол не растопчет нашу семью, ты даже захотела впутать Густава в это! - продолжает Рауль, выплевывая слова, как яд, - По-твоему я позволю этому выродку и девице легкого поведения растить ребенка, носящего мою фамилию?       Он окончательно сокращает расстояние между ними, вжимая Кристин в трюмо, заставляя её потерять равновесие, цепляться пальцами за столешницу и зеркало за спиной. — Впрочем, он заключил со мной сделку, - де Шаньи смотрит на супругу снизу вверх, - Если ты захочешь бежать с ним, я должен буду тебя отпустить. Что ж — пожалуйста. Но Густав останется со мной. Можешь идти за своим изувером, делай что хочешь, продолжай продаваться за деньги, как и положено театральной девке, но что бы ты не выбрала, тебе не победить, - цедит он, - Дьявол заберет последнего. — Вот как ты это называешь? - зло хмыкает Даае, - "Продаваться за деньги"? Может быть потрудишься вспомнить сколькие из личных средств ты прожег даже прежде, чем Густаву пора было выбирать школу? Платную, престижную школу, включая все твои аристократические замашки и расточительность.       Она не собирается выслушивать это, отталкивая Рауля, но тот помещает ладонь под её челюсть, разворачивая Кристин к себе, возвращая её на место. — Не смей говорить со мной в таком тоне, - шипит он ей в лицо, - Никто бы в жизни не взял тебя в жены после того скандала с Призраком Оперы, который ты устроила и я был достаточно глуп, чтобы игнорировать очевидный факт, что тебя было в чём винить, поэтому не думай, будто у тебя есть право голоса, будто что-то из твоих действий можно вменять мне в вину или считать твоей заслугой. Дьявол заберет последнего, Кристин. Ты больше никогда в жизни его не увидишь — я позабочусь об этом, но ты можешь выбрать кого именно терять — собственного сына или этого фрика.       Его ладонь не сжимала её горло, но давила на челюсть и с пугающим, холодным безразличием девушка понимает — он оставит ей синяки.       Вот с этого их новая жизнь и начнется. С багровых болезненных отметин у Даае над горлом. Она не может позволить ему отнять у неё Густава, но сейчас Эрика не было рядом, и Кристин нечем было защищаться. — А когда мы уедем, если ты всё же окажешься не сволочью, и не бросишь ребенка ради этого подонка, твой псих может оставаться в этой грязной, разнузданной стране сколько захочет, но, Кристин, если ты попробуешь предупредить его, скажешь почему так произошло, я всерьез задумаюсь о том, чтобы натравить на него полицию. Благо грехов у Призрака Оперы хватает.       Она вздрогнула в его руках. Даже сейчас беспокоится о шкуре подонка. Приходится приложить все усилия, чтобы не задушить девицу прямо здесь от бешенства. — И не думай, будто у тебя есть выход, будто он сможет помочь тебе теперь. Я уже пригласил кое-кого из офицеров полиции. Сделка с де Башером подправила качество моих связей в Нью-Йорке. Если я не буду на виду, если кому-то покажется, что мне что-то угрожает, я уже сообщил кого в этом подозревать, - предупреждает мужчина, - Я хочу, чтобы дела обстояли в точности так. Ты не скажешь ему почему уходишь на самом деле, можешь даже устроить сцену, но ты разобьешь ему сердце. Это не убило его в прошлый раз, может быть тебе хоть что-то удастся в этой жизни сегодня, - усмехается он. — Зачем я тебе? - спрашивает Кристин в ужасе, бегая глазами в поисках ответа в его лице, - Если я дрянь, зачем я тебе? — Ты подумала, что я стану спускать вам это с рук? Позволю просто избавиться от этого брака и ничего тебе не сделаю, дам повредить мою репутацию? Наивная крошка Кристин, в каком мире мы по-твоему живем, если решила, будто я не заставлю тебя расплачиваться?       Де Шаньи было подумал отпустить её и вернуться в зрительский зал, но его взгляд снова цепляется за это колье.       Веря словам убийцы об освобождении, эта дешевка приняла от него ошейник. — Красивая вещь, - презрительно, фальшиво сладко комментирует Рауль, подцепляя украшение пальцами, уменьшая свободу в нём, перекрывая Кристин воздух. — Ты всегда любил красивые вещи, - со злой, бессильной издевкой говорит женщина, - Тебе нравилось, что подружка детства становилась предметом всеобщего восторга и обсуждений, тебе нравилось, что дива театра выбрала тебя, а не таинственного гения. Тебя. Безупречного, блестящего Виконта де Шаньи, - уничижительно усмехается она, - Нравилось, что тебя звали моим спасителем, нравилось, если люди завидовали, видя тебя со мной. Ты ведь был бы рад убить меня прямо на месте, если я была недостаточно хороша в чьих-то глазах и люди вокруг не издыхали от ревности к тому, что тебе досталось, кого ты выиграл в качестве трофея.       Безумная полуулыбка отчаяния искажала лицо Даае. То не было даже улыбкой. Обнаженные клыки, дрожащие губы, нездоровый, лихорадочный блеск разочарования в глазах. — Ты никогда не любил меня, - говорит она, сглатывая, ощущая от этого костяшки пальцев Рауля между колье и её горлом, - Тебе нравилась девочка в ярком красном шарфике, хотелось выглядеть героем в глазах людей. Всегда, даже в детстве. Ты ведь не видел меня, пока я не появилась на сцене с триумфом и скандалом. И никогда не слышал слово "Нет", тебе не хотелось защитить меня — ты хотел обладать мной. И тебя не заботила ни моя музыка, ни мои чувства. Пока красивая, блестящая вещь находилась под твоим полным контролем, у тебя во владении, ты был доволен, но стоило мне сказать хоть слово, напомнить о том, что я человек отдельно взятый от тебя, ты начинал меня ненавидеть. Тебе ненавистна мысль о том, кто я сейчас и кто ты, но не от стыда перед собой или передо мной. Тебя тревожат они — люди, которые не видят ошейника с твоим клеймом на моей шее. Потому что баланс сил здорово изменился в последние годы, не так ли? И оскорбляет тебя не то, что они зовут тебя альфонсом и жиголо за спиной, а то, что никто больше не считает меня твоим трофеем.       И заметить это стоило с самой первой их встречи в Опере, десять лет назад. Её "Нет" ничего для него не значило, он пропустил его мимо ушей, и настоял на ужине. Подслушивал, вынюхивал, выслеживал, обвинял без права и повода, никогда не воспринимал её просьбы о помощи всерьез, даже клянясь ей в любви. Чего ещё стоило ожидать? Он был избалованным, залюбленным мальчишкой. И никогда этого не скрывал, призывая Даае поклясться ему в любви тогда, когда она от страха была готова бежать куда угодно, когда её Ангел Музыки, стал казаться девушке угрозой. В момент наибольшей её уязвимости.       Когда Рауль брезгливо одергивает руку от Кристин, она не хватается за горло, чтобы успокоить боль, из гордости. Потому что весь вред, что можно было причинить, он уже причинил. Девушка только сейчас понимает, что у неё в глазах стоят жгучие слезы.       Не боли или обиды. Это была ненависть. И теперь ей от этого чувства не отделаться до конца заточения в поместье де Шаньи.       И может быть, не раздайся стук в дверь и короткое "мисс Даае, десять минут до выхода", он бы убил её после всего сказанного, дал бы пощечину или задушил.       Но Рауль лишь сверлит её взглядом. — Кристин Даае, - он подчеркивает её фамилию, пробует её и ему она не по вкусу, - Делай выбор, - выносит приговор Виконт, - Ты выступишь. Мы уедем вместе, и ты забудешь обо всём этом. Продолжишь играть свои любимые роли — любящей жены и матери. Останешься с ним — останешься одна и никогда не увидишь Густава. Я заберу у тебя одного или другого.