Love Never Dies (Reprise)

      Наверное перед выходом стоило ещё раз распеться, потому что кто знал, как поведет себя голос Даае после всего произошедшего?       Но по правде говоря её уже не заботило то, как пройдёт это выступление.       Оно будет последним. Рауль не позволит ей петь больше — Кристин была готова поспорить, что не позволит.       И разве в таком случае есть разница?       Но выйдя на сцену, окинув измученным взглядом зал, ложи, Кристин кажется, что в глубине мелькнула маска Эрика.       Нет.       Это была его работа, музыка, о которой Даае умоляла своего учителя, и сегодня ей придется предать его. Но портить то, что Эрик создавал, Кристин не станет, позволит ей её голос или нет.       Она не станет надрываться, не будет пытаться коснуться слуха зрителей дальних уголков зала. Но он услышит её. И этого будет достаточно. От того с первых фраз её голос тих и скуп.       Кто знает когда приходит любовь?       Что заставляет её пробудиться?       Она появляется однажды       Живая, в твоём сердце       Когда умер её отец, Кристин, ещё будучи ребенком, пела ему в светёлке театра шведские песни, которые Густав Даае пел дочери при жизни. Колыбели в основном, потому что их девочка любила больше всего. Но это не помогало, отец на её голос не отзывался.       Вот тогда Кристин и лишилась способности к пению. Она окончила консерваторию, стала танцевать в балетной труппе, потому что мадам Жири за уши тянула её посредственные навыки, заставляя Даае не бросать музыку окончательно.       Боль была не от танцев. Кристин знала, что погибнет не от неё. В ней ничего не оставалось, она была никем, у нее никого не было, и девочка не умела больше ничего. Пустая, бесцельная жизнь, а ведь ей едва-едва стукнуло двадцать.       Эрик знал о существовании этого ребенка за много лет до того, как стал её учителем, раньше, чем стал испытывать удушье от невозможности заговорить с ней вживую, стать ей другом. Ещё не окрепший, необученный голос пел колыбельные месяцами, выбираясь из общих спален посреди ночи, разговаривая с собственной памятью об умершем отце.       Но у неё даже в слезах, даже без публики и академии был чудесный, чистый голос. Призрак Оперы задумался на мгновение о том, что когда она повзрослеет, окрепнут её голосовые связки и школа, и быть может в театре будет новая прима.       Но в один момент этот голос исчез. Прошли годы прежде, чем он случайно обнаружил её вновь.       Один из ходов из театра находился под подсобным помещением, в крыле с алтарем в светелке. Стена была смежной и за ней раздался болезненный всхлип.       В опере плакали часто. Девочки оплакивали каждую каплю крови, выжатую из ступней балетом, каждую придирку дирижеров и концертмейстеров к их голосу или игре. Только у алтаря плакали не так часто. Сюда вообще редко захаживали.       Тот голос, что Призраку Оперы казался утраченным давным-давно, умолял о прощении. — Попробуй простить меня, - всхлипнула девушка, - Я не умею жить, и у меня больше нет сил стараться.       Кристин надеялась избавиться от воспоминаний, от молчаливых слёз, перестать оглядываться на потерянные годы. Но распроститься с этой скорбью ей не удаётся.       Она умрет сегодня здесь. В заброшенной светелке с хлипкими витражными окнами никто никогда не растапливал печь. Зима укутала Париж, а на Даае была лишь тонкая ночная рубаха. Возможно удастся замерзнуть здесь насмерть.       Но впервые после смерти отца, на её мольбы отозвались.       Мужчина не знает почему. Он просто запомнил что-то из того, что эта девочка пела раньше и запел ей в ответ на просьбу.       Эрик не сумел не вмешаться в горе этой девушки. Она заговорила с ним, а он с ней. Рассказывала о сказках, Ангела Музыки из которых её отец обещал послать. Потому Призрак Оперы им и стал. Этому ребенку нужно было жить. Кто он такой, чтобы не сделать для этого всё, что мужчина мог? Она ведь не была виновата в том, что была мала и слаба от одиночества.       Она проскальзывает в твои мысли,       Проникает в душу,       Застает тебя врасплох       И лишает всякого контроля       Кристин теряла всё, что в ней было, как теряют кровь раненные, на протяжении десяти лет, и теперь, обретая это вновь, возрождая в себе те чувства, которые её отец, её Ангел Музыки унесли с собой в могилу, она не может остановить это. Даже ради собственного же блага, потому что это — последняя капля жизни, что ей достанется. Она будет губительной. Но контролю и усилиям Даае это не поддается.       Можешь отрицать её или протестовать,       Но любовь больше не отпустит,       Чуть только завладев тобой       Эрик умер, а Кристин пыталась убить его в себе. Она Маргариту из Фауста пару лет петь не могла, боялась даже думать о своём мастере, зная, что ей слёз не сдержать. Больше не пела ничего из того, что он писал или пел ей.       Она измучила Рауля свиданиями в первый год брака, целовалась с ним до сбитого дыхания, ненавидела это, но не покидала кольца его рук, пытаясь вбить в себя простую истину — Эрик умер, он её больше не любит, потому что мёртв и мертвецов любить нельзя, потому Даае не должна. И снова целовала Рауля в отчаянной надежде найти в нём панацею от этого человека.       Но легче не становилось. Её не отпускало.       Любовь не умрет никогда.       Кристин даже близость кладбища не помогла похоронить её в ту безлунную ночь.       Любовь никогда не колеблется.       Не раздумывала и Даае, следуя за мрачным силуэтом в беспросветной ночи.       Признайся в этом, и любовь твоя.       Кристин не была напугана, не была в отчаянии и не нуждалась в защите тогда. Её признание Эрику было констатацией очевидного, непреложного, простого факта. Неожиданным этом не было. Всего лишь Даае и то, что ей было от себя не отделить.       Любовь никогда не меркнет,       Любовь неизменна       А голос Даае сквозь боль проблескивает, набирает силу, прорезается на зло тому, что этот раз станет для него последним. Рауль может накинуть на её шею удавку, это ничего уже не исправит. Эрик слишком тщательно перекраивал себя с каждым новым заработанным рубцом, и слишком глубоко посадил в Кристин знание о том, как жить без надежд и без дневного света.       Сердце может разбиться,       Любовь преодолеет       Он подарил ей знание о том, как выжить в этом мире, даже если он прикладывает все усилия, чтобы изжить тебя со свету. Хотят они того или нет.       Сколь скоро ты подчинишься,       Поддашься плотью и духом,       Любовь обретет жизнь       Даже большую, чем твоя собственная       Когда-то Кристин казалось, что нет ничего труднее в её жизни, чем любить Призрака Оперы. Его мир был замкнут и хрупок, а Даае не умела обращаться с чужими вещами, тем более ломкими. Даже костюмы в театре были общими, общими были спальни, балетные партии, ошибки, приказы, наказания, улыбаться нужно было синхронно и зеркально, и чувства требовались от кордебалета общие.       У Эрика были свои собственные и он позволил девушке обрести свои. Она едва могла вынести это, никогда не ощущавшая ничего подобного. Кристин боялась этого чувства, пока Ангел Музыки не позволил ей увидеть его, пока чувство не стало адресным. Даае наконец поняла кому оно принадлежало.       Ему. И его хрупкому замкнутому миру. Вот тогда стало легче.       Не когда Эрик поклялся вернуть её Раулю, не тогда, когда отпустил её, не тогда, когда издали проклятущий Эпок и не от первого поцелуя с Раулем в браке.       Стало легче в тот самый миг, когда Кристин было кого любить.       Любовь пользуется тобой из прихоти,       Доводит до отчаяния,       И вынуждает чувствовать       Больше радости, чем можно вынести       Рауль был прав. Во всём. Эрику достаточно было просто быть, чтобы Кристин была готова уничтожить последние десять лет, свою репутацию, свои отношения с этим миром.       Узнав, что он жив, Даае сию же секунду осознала — всему конец.       Наконец-то...       Эрик убеждал её, что бояться нечего, что мир от неё не откажется, но что ей отношение этого мира, если Кристин сможет петь для него, слушать его музыку, а если кто-то осмелится не принять её, что ж, её мастер просто припугнёт их рухнувшей люстрой, и вынудит всех вокруг подчиниться его требованию — любить Кристин Даае безоглядно и безусловно.       Любовь доставляет удовольствие       И причиняет боль,       Но даже когда они исчезают,       Любовь остаётся       Голос Кристин не надламывался ни от боли от недавней хватки пальцев Рауля на её горле, и не вильнул от слёз. Едва ли даже дирижер оркестра, находящийся всего в двадцати метрах от Даае, заметил слёзы. На её лице не было краски, чтобы смыть её ими, пачкая щеки темными разводами туши.       Никто никогда не узнает, что последнюю в этой жизни радость Кристин получает, оплакивая своё единственное неудавшееся спасение.       Любовь твоя, лишь только ты произнесешь это.       И может быть хотя бы от знания, что Кристин никогда не желала такого исхода, хотела остаться тогда, говорила о любви искренне, Эрик вынесет это. Потому что Даае конец.       Ей кости выламывает от необходимости улыбаться, от того, что она больше никогда ему этого не скажет. Просто потому что любит сына, потому что никогда не позволит Раулю вредить ему, отнять у неё Густава.       Любовь не умрет никогда.       Де Шаньи придется задушить Кристин вместе с этим чувством, она от него не избавится, ему не удастся тем более.       Любовь неизменна.       И десять лет траура не сумели изжить из Даае это чувство.       Сердце может разбиться,       Любовь превозможет       Что ж, а если нет, это чувство будет продолжаться, останется от девушки хоть что-то или нет.       Прежде Эрика не было рядом, он даже не был для неё жив, и одна только память о нём была способна заполнить любую пустоту. Любовь продолжила биться, заставляя его существовать для Кристин даже более реальным, чем были эти земные, из плоти и крови, дышащие люди.       Любовь не умрет, даже когда тебя не станет,       Не умрет, чуть только зародившись в тебе       Жизнь может быть мимолетной,       Но любовь будет вечной       Грудная клетка Кристин вздрагивает от высоты ноты, и опадает, закрывая её.       Великие арии на высоких нотах не заканчиваются. — Жизнь может быть мимолетной, - на выдохе произносит Даае, смаргивая стоячие слёзы, - Но любовь останется вечной.       Стоило посочувствовать тем, кто никогда не слышал Кристин Даае, никогда не испытывал дрожи при звуках ее голоса.       Восторженная публика приветствовала певицу громовыми овациями, она же скрывала блеск слез блеском улыбки. Сегодня она в самом деле отдала душу своему мастеру, должно быть это и была смерть. Даае принесла на подмостки Фантазмы больше, чем свое искусство — она принесла свое сердце.       Только любовь способна сотворить такое чудо полного преображения. Десять лет Кристин выступала с чувствами, которые знала как играть, но не испытывала от пустоты. В чем истоки ее огромного успеха сегодня? Если он не спустился с небес, стоило поверить, что он поднялся из ада и что Кристин Даае, заключила сделку с Дьяволом. Тот, кто не слышал ее на закрытии Всемирной Выставки, не знал подлинного искусства. Восторг чистой души не мог быть большим.       Покидая сцену после финального поклона, Даае уходит в свою гримерную.       Рауль позволил ей проститься с Эриком. Ей нужно увидеть его ещё всего один раз, это было эгоистичным желанием, потому что ничего, кроме разочарования она ему не преподнесет. Никакой надежды. Сейчас девушка даже дороги не разбирала от слёз, не желавших останавливаться, от того, как гремела кровь в её висках, как темнело в глазах.       Отперев дверь грим-уборной, Кристин чуть не падает от головокружения, но её ловит в объятия Эрик.       Они были личными до ужаса, и ни капли романтики не было в том, что мужчина цеплялся за неё, как за последний шанс, последние объятия с живым человеком перед неминуемой гибелью.       Мужчина удерживает её, пока Даае глотает собственный голос. Ей в пору взвыть, но в зале находился её ребенок. Ей нужно сейчас же прогнать своего наставника, и вернуться к тому, кто в ней нуждался на самом деле.       Но ничерта у неё не выходит.       Кристин цеплялась за плечи Эрика, словно отпусти он её, и её не станет, а смерти, особенно такой девочка всегда боялась. Мужчина не знал чем ей помочь сейчас, потому что Даае не отзывалась на его голос и не переставала плакать. — Почему? - доносится до неё.       И целовать его было огромным эгоизмом, жестокостью, какую никто не заслуживал.       Ладонь Кристин ложится на затылок мужчины, притягивая его к себе, впутывая пальцы в волосы, встречаясь с тонкой проволокой, удерживающей маску на нём, и от неё Даае избавляется, не встречая сопротивления.       Её трясло от мысли о том, что она должна сделать с этим человеком, трясло от того, что теперь её контроль дыхания можно было оторвать и выбросить. Потому что никакого воздуха, никаких сил, никаких нервов в ней не хватало на то, чтобы отстраниться от её учителя.       Никакой сдержанности, ни капли терпения. Только голод, голод и голод. И ему никогда не будет конца. Вся осторожность, что могла в них быть, выгорела. Гореть начинает и в лёгких, и тогда они наконец разрывают поцелуй. — Прости меня, - Кристин шипит сквозь зубы, словно от боли, насильно выдавливая из себя слово за словом, - Пожалуйста. — Что с тобой случилось? - обеспокоенно спрашивает мужчина, утирая слёзы Даае.       Она прижимается щекой к его щеке. Той самой, которую Эрик прятал, но он не отстраняется, не сопротивляется ей, даже не вздрагивает.       Как если бы так и должно было быть с самого начала. — Пожалуйста, - вновь всхлипывает Кристин.       Горечь в её голосе пугала мужчину, но это больше не было важным. Он всё исправит, он сделает её счастливее, нужно всего лишь покинуть эту гримерную, и забрать Даае и ребенка. — Я уезжаю, Эрик, - говорит она, и в ужасе от произнесенных слов прячет лицо, вжимаясь в основание его шеи, смачивая воротник рубашки слезами, - Пожалуйста, прости меня.       Тело в объятиях Кристин костенеет и сейчас пальцы девушки, впивающиеся в одревесневшие мышцы спины, рук Эрика, должно быть причиняют боль хваткой.       Он старается — в самом деле старается! — не стиснуть её пальцами, не встряхнуть за плечи и не строить догадок прежде, чем Даае объяснится. Но больше она не заговаривает. — Что изменилось? - коротко спрашивает мужчина, проводя ладонью по спине девушки в успокаивающем жесте, судорожно соображая. — Я уезжаю, - повторяет она.       Кристин нужно дышать, вдохнуть Эрика как можно больше, у неё ведь снова кроме этих снов ничего не останется, а она не может продохнуть, не может прекратить дрожать. — Ты любишь меня?       Даае, чтобы оттолкнуть его нужно хотя бы на ногах держаться, но она этого не учитывает.       Она навредит себе этой истерикой, и чтобы пересадить девушку, мужчина поднимает её на руки, опуская в кресло, а затем опускается напротив неё. — Кому ты навредишь, оставшись со мной? - спрашивает он, заключая её лицо в свои ладони, - Что произошло, Кристин?       Она сглатывает, делая вдох, и кладет руки поверх ладоней Эрика, но лишь чтобы отнять их от своей кожи, и сложить у себя на коленях. — Концерт окончен, - говорит девушка, беря себя в руки, - Ты сделал всё, о чём я просила. Я не останусь. Мы оба понимаем почему.       Причин всегда хватало. Их можно было бы перечислять до рассвета. Напротив же причины остаться можно было подвести под всего два пункта.       Они делили музыку. Кристин его любила.       Не так это важно, если наступить себе на горло и хорошенько задуматься.       Слишком велик был риск, что Рауль сдержит слово и Эрику придется снова бежать от полиции. Это было в его вкусе — пичкать зрительские залы жандармами.       Даае не смотрела Эрику в глаза — прекрасно помнила что видела в них в прошлый раз покидая своего учителя. Она не железная и на сей раз ей с этим не справиться.       Что-то случилось, но мужчине не удается убедить её рассказать ему. В конце концов, справившись со слезами, Кристин поднимается, и отходит к столику. — Ты никогда не сможешь вернуться во Францию, - начинает она, совладав с собственным голосом, - Рауль пытался убедить меня оставить Париж, и ему это не удалось.       Кристин помнит похороны отца. Его хоронили в открытом гробу, а затем крышку забили гвоздями.       Она не могла есть и спать после смерти папы, кружилась голова и сердце еле-еле гоняло кровь по её венам. Удары молотка, её пульс тогда сравнялись. Кто-то крепко сжимал ладонь девочки, и оледеневшие пальцы пульсировали. Кристин считала.       Удар-удар-удар-удар. Шесть гвоздей в сумме. — Мужчину, который растил его всю жизнь, Густав считает отцом, - ещё один гвоздь в крышку.       Удар. — И никакая заманчивая дружба с таинственным архитектором и музыкантом этого не изменит. Потому что ты ему никто.       Удар. — Я никогда не отвыкну от собственной жизни, не стоило и пытаться.       Удар. — Ты можешь сожалеть о смерти Пианджи. Но и я тоже. У меня есть право никогда не забывать ни это, ни убийство Буке.       Удар. — Ночь десять лет назад не была ошибкой.       Перед глазами Даае лист бумаги с именем Рауля, свернутый вдвое. Записка. Он оставил её, и нужно прогнать Эрика, избавиться от него, чтобы прочесть её, выяснить где Густав, и спасти их обоих — сына и её мастера.       Удар: — Но то, что Густав был рожден де Шаньи — тоже не ошибка, - добавляет она.       Девушка накрывает лист ладонью, когда слышит движение за спиной. — И ты это знаешь, - бесцветно заключает Кристин с опущенными глазами, набирая воздух для последнего рывка, - А теперь уходи.       Но ничего не происходит. Ответом ей становится молчание. Даае ждёт ещё какое-то время, но шум за дверью возвещает о том, что скоро сюда вломятся коллеги и сотрудники сцены с букетами от зрителей, и ей приходится оглянуться, чтобы потребовать жестче, но никого за спиной уже не оказывается.       Удар.       Гроб Даае опустили под землю и засыпали влажной землей, накрыли плитой и забыли насовсем.       Эрик ушел.