Народный герой

Больницы редко вызывают положительные эмоции у людей, что и немудрено. Ни пациенты, ни даже сами врачи не желают находиться в них хоть минутой дольше положенного. Единственными исключениями, пожалуй, являются родственники пациентов, и то лишь единицы. Сложно представить себе ещё подобное место, где люди одновременно рождаются, спасаются и погибают. Больницы — это действительно нечто удивительное. И ощущается это во всем окружении госпиталей: запах антисептика, цвет стен и шуршание бахил, общая атмосфера неопределённости, мешки под глазами, дешевый кофе из автомата, крики и слезы. Удивительное место, которое сложно описать обычными словами. Только образы и воспоминания. Я же к ним отношусь философски. Работать я в них никогда не планирую, но какая-то теплота в душе теплится. У меня есть любимые и ненавидимые палаты. И это нормально — выбирать меньшее зло в данной ситуации и находить хоть что-то приятное. В общих палатах я работаю довольно часто, к ним у меня отношение нейтральное. Я приношу завтрак или напоминаю пациентам о приеме лекарств, могу сделать простые перевязки или отвлечь кого-нибудь от мыслей о скорой операции. Есть и более нелицеприятные занятия, но не стоит заострять на них внимание. Детские отделения я уже упоминал. Их я люблю и ненавижу, но зачастую именно там я нужен чаще всего. Точнее, не именно я, а мой незатыкающийся рот и безграничная энергия. Ведь чаще всего это единственное, чем стажеры действительно могут помочь детям. Но есть одно место, где я не то чтобы сильно нужен, но все же являюсь постоянным гостем. Совершенно непрошенным гостем, если верить одному пациенту. Это что-то вроде хосписа, хоть и называть это именно так строго-настрого запрещено. Ведь тут пациентов все ещё стараются вылечить, а не просто оказывают паллиативную помощь неизлечимо больным в конечной стадии заболевания. Но если вы спросите меня, то сильно большой разницы я не нахожу. Для молодого персонала больницы — это просто палата смертников, на которых их учат привыкать к смертям пациентов. Цинично, но с другим отношением к жизни в больницах редко задерживаются. И в этой палате есть знаменитый на всю больницу «смертник». Клишированный старик — циничный и озлобленный на весь мир, словно бы совсем не человек, а собирательный образ, олицетворяющий в себе все то, о чем бы вы подумали, если бы вас попросили описать злобного старика из детских сказок. Такой же безжалостный и корыстный, как Эбинейзер Скрудж. Ворчун похлеще Карла Фредриксена. Столь же надменный, жёсткий и просто очень жадный человек, как мистер Брокльхерст. Мне же он больше всего напоминал Аргуса Филча. Но если Филч особенно не любил именно детей, то этот же старик презирал абсолютно всех. Почти все его реплики игнорировались персоналом, ведь он бранил их чуть ли не в каждом предложении, соседи по палате постоянно жаловались на его поведение, а родственники старались не появляться в больнице без крайней необходимости. И я буду абсолютно честен, сказав, что в нашу первую встречу я был готов подраться с ним. На мечах, палочках или кулаках, что этому старику больше угодит. И меня совершенно не волновало, что шансы не равны.

***

— Вы совершенно не обязаны были выливать на меня свой суп, мистер Гибсон. Мы же это с вами уже обсуждали, не правда ли? Сохранять спокойствие было совершенно невыносимо. Это были третьи залитые супом штаны за неделю. И это была не случайность, не неловкое движение рукой, не тремор и уж точно не моя неуклюжесть. Это была тарелка, кинутая аккурат в мою сторону. И я рад был бы уклониться, если бы за моей спиной не лежал бы другой пациент, который в случае моего ловкого уворота оказался бы следующей целью суповой тарелки. И милейший мистер Гибсон прекрасно понимал это, так как за все время нашего знакомства успел осведомиться и о моей ловкости, и о скорости реакции, и о том, что я никогда не подставлю под удар другого человека. Он, может, как человек и паршивый, но мозги у него все ещё работают. — А ещё я совершенно не обязан есть эту дрянь, мелкий паршивец, но ты почему-то каждый раз стараешься её в меня запихнуть. Отточенными движениями он вытер руки от расплескавшегося супа. На его лице читалось крайнее отвращение. Ума не приложу, чем же он ему так не угодил. Суп как суп, ничего особенного. — Мы уже много раз обсуждали это с вами, мистер Гибсон. Вы должны питаться правильно. И у вас нет весомых оснований, чтобы не следовать этому предписанию врача. Так что, что бы ни случилось, я буду приносить для вас этот суп, а вы перестанете вести себя, как ведёте, и будете задумываться о своём здоровье. — Вот именно, паршивец! Повторение одних и тех же действий снова и снова в надежде на другой результат — это безумие! И это тебе говорит девяностолетний старик! Тупорылый ты шизофреник! Не буду я есть эту паршивую пародию на суп. Мистер Гибсон может оскорблять людей часами. Его не волнует, какого вы пола, возраста, расы, ориентации или каких вы политических взглядов. Он всегда найдёт повод вас упрекнуть. В этом смысле он весьма одарён. И не сказал бы, что это повод для гордости. — Не приписывайте себе возраст. Вам всего лишь восемьдесят шесть в августе. Вы ещё юнец. И вы зря называете суп паршивым. У него нормальный вкус. — Заткни свою хлеборезку! И не упоминай мой возраст вслух! Для таких юнцов, как ты, даже представить сложно, насколько страшное количество дней прошло со дня моего рождения. И даже несмотря на этот унизительный факт моей биографии, я всё ещё могу отличить паршивый суп от нормального! Я всё ещё в своём уме. А вот что здесь забыл такой паршивец, как ты, — это другой разговор. У тебя хоть водительское удостоверение имеется? — Конечно же, нет, мистер Гибсон. Мне всего пятнадцать. — Я был закоренелым атеистом всю свою жизнь, паршивец, но тут даже мне ничего другого на ум не приходит. Ты определённо посланник сатаны! Вернись в свою обитель, сила нечистая! Или я уже давно умер, и ад, оказывается, выглядит именно так? — Я был бы более чистым, если бы вы не разлили суп на мою одежду. Мои слова даже вызвали у старика лёгкую улыбку. Вы никогда не услышите от него раскатистого смеха, но даже небольшая улыбка даётся ему с большим трудом, поэтому я могу гордиться тем, что мне удалось её вызвать. — Ты меняешь судна и подгузники старикам в пятнадцать, а меня называют сумасшедшим. Этот мир точно уже не спасти. Чего ты вообще добиваешься? Или у тебя особое пристрастие к больным и немощным? Чёрт, парень, да ты отвратителен! Не успели мы пообщаться и десяти минут, как я уже отвратительный паршивец, имеющий неприглядное влечение к старикам. Ну, не фантастика ли? А я ведь просто волонтёр, но какое это имеет значение, не так ли? всё верно. Волонтёрство - это просто прикрытие. — О, Питер, ты такой молодец, что занимаешься таким благородным занятием в столь юном возрасте. Ты, должно быть, очень добрый мальчик, раз решил безвозмездно трудиться на благо общества. Ты вырастешь настоящим мужчиной, Питер. На таких людях и держится Америка. Я буду верить в тебя. Так держать. — Всю эту лживую и лицемерную дрянь тебе уже, должно быть, сказал каждый встречный в этой больнице. А я тебе говорю, что всё это чушь! И не хочешь ты быть доктором, это лишь желание твоих родителей. Никто в здравом уме не захочет быть доктором в пятнадцать лет. И надо жить свою жизнь, а не искать одобрение окружающих. Потому что такие маменькины сынки, как ты, паршивец, живут в идеальном мирке их родителей лет до тридцати-сорока. Потом же, посмотрев на свою такую же идеальную до кончиков ногтей жену, на своих идеальных детей, прямиком с обложек коробок молока, посмотрят на идеально вычищенный револьвер и застрелят сначала их, а потом и себя. Все выстрелы в десятку. Идеальное попадание прямиком в голову. И всё! Финита ля комедия, паршивец. А соседи будут причитать первую неделю о том, что и подумать не могли о подобном, а потом, что чуть ли не слышали, как глава семейства избивал свою так называемую идеальную семью каждую ночь. И вот тогда уже будет не до одобрения маменьки с папенькой. Так шуруй отсюда, пацан, пока я в тебя чем покрепче суповой тарелки не кинул. Вау. Это было неожиданно. Обычно мистер Гибсон не уделяет мне столько внимания и уж тем более не описывает мою дальнейшую судьбу. Это что-то новенькое. — Это было очень познавательно, мистер Гибсон, и мне очень жаль сообщать вам эту печальную новость, но вы ошиблись. Буквально по каждому пункту мимо цели. Но, буду честен, это было реально круто. Вы иногда бываете таким убедительным. — Хочешь сказать, что не хочешь быть врачом? На кой чёрт ты тогда здесь время тратишь? Реально отбитый? — Врачом? Да ни в жизнь! Фармацевтом ещё куда ни шло, но это прям самый неудачный вариант событий. — Повторюсь, паршивец. На фига ты здесь штаны просиживаешь? — Я — волонтёр. Помогаю больше не пациентам, а персоналу больницы. И придерживаюсь в этом абсолютно корыстных целей. Моя тётя здесь старшей медсестрой работает. И из-за этого я знаком почти со всем персоналом, и прекрасно знаю, сколько они работают, сколько за это получают, и насколько у них не хватает времени даже просто съесть этот паршивый суп, который вы в меня из раза в раз бросаете. Моя тётя в особо загруженные смены за пятнадцатиминутный перерыв не то что убить готова, она воскресить кого-нибудь может. И да, даже мои пятнадцатилетние паршивые усилия способны выкроить ей хотя бы пару минут для отдыха. Так что я здесь не из-за мечты стать доктором, и не из-за жажды всеобщего одобрения. Я меняю вам капельницы, судна и терплю ваш характер лишь по сугубо личным причинам, мистер Гибсон. Так вас устроит моё пребывание здесь?

***

И нет, мистер Гибсон не стал себя лучше вести после нашей взрывной беседы. Пару дней не обращал на меня внимания, а потом всё пошло по новой. Супом, благо, перестал швыряться. Просто игнорировал его существование. Но спустя какое-то время ему снова стало скучно. — И почему же твои родители допускают тебя до столь злачного места, которому ты даже не собираешься посвящать всю свою жизнь, а, мелкий паршивец? — Потому что я живу с тётей, мистер Гибсон. — Так тебя просто кинули? Ты даже своим родителям не сдался? Я удостоился очередной усмешки от мистера Гибсона. Очень довольной усмешки. Видимо, его очень радует тот факт, что я не нужен своим родителям. Хотя, этого стоило ожидать, мистер Гибсон очень любит слушать о чужих проблемах и неудачах. В этом весь он. — Если умереть в вашем понимании — кинуть, то да, меня кинули мои родители, мистер Гибсон. — Это дерьмово, паршивец, но всякое случается. Я даже замер от удивления. Подобная реакция была не тем, что можно ожидать от него. Сказать: «Ну, туда им и дорожка» или спросить: «А тебя почему с собой не забрали?» — это было бы больше на него похоже. Отвратительно и бесчеловечно, но зато в духе старика Гибсона. — Если вы ещё начнёте меня успокаивать, то я уверюсь в том, что зелёные человечки действительно похищают людей и подменяют их живыми куклами. — Не дождёшься, малец. Я ещё не настолько сошёл с ума. Видишь ли, смерть — это всегда дерьмово, особенно смерть родителей. Тут даже мне сказать нечего. Но не стоит об этом слишком много думать. Это всё равно ничего не изменит. Так кем же ты мечтаешь стать, если не врачом? — Генным инженером, учёным-исследователем или механиком. Может быть, просто безумным учёным, там уж как пойдёт. — О, так ты из сорта умных паршивцев, да, паршивец? — Будем считать, что это так, мистер Гибсон. — Ты же в курсе, что все эти так называемые научные исследования требуют денег больше, чем ты заработаешь за всю свою жизнь, да? Только если ты не из супер обеспеченной семьи, а раз твоя тётя работает медсестрой в больнице, то у меня закрадываются подозрения, что это не так. У тебя случайно нет бездетных супербогатых родственников в преклонном возрасте, которые готовы переписать на тебя всё своё состояние? — Мой единственный член семьи — это моя тётя, мистер Гибсон. Да и та не кровная родственница, а жена моего покойного дяди. Его глаза в прямом смысле слова засияли. Возможно, учёные ещё не до конца изучили человеческий род, потому что прямо сейчас, я уверен, что мистер Гибсон помолодел на несколько лет. Он точно питается чужими неудачами. Энергетический вампир, или как там называют ему подобных. — Это провал, паршивец. Ни единого лучика надежды. Всё, что тебя ждёт в будущем, — это горбатиться на дядю и питаться крошками с его стола. Ничего хорошего точно не будет. Ты в дерьме. Полном дерьме. Лучше уж ты бы стал юристом или банкиром. На крайний случай дантистом. Всяко лучше, чем то, во что ты собираешься превратить свою жизнь. — Я подумаю над этим, мистер Гибсон. — Ты не понял, паршивец. Ничего хорошего дальше не произойдёт. С каждым годом всё будет становиться только хуже и хуже. Первое время после университета, дай сил тебе в него поступить и выпуститься, тебя даже не подумают взять стажёром стажёра в какой-нибудь нелепый отдел по усовершенствованию пластиковых стаканчиков в самую задрипанную фирму. Ты будешь горбатиться на трёх работах, попутно проводя незаконные исследования у себя в гараже по ночам. Совершенно забьёшь на свой внешний вид, перестанешь общаться с друзьями, семьей. Потом, дай бог, станешь самым незначительным работником в фирме по производству туалетной бумаги. Возможно, немного покарабкаешься по карьерной лестнице, может, даже прославишься изобретателем супермощного моющего средства, а потом на тебя свесят какую-нибудь оплошность или финансовую махинацию, которую провёл сынишка президента этой компании. И всё! Либо уволен с позором, и не видать тебе работы в научной компании, как своего члена, когда ты растолстеешь до двух сотен килограммов, либо же ещё хуже — тюрьма. А там никому и дела не будет, что ты из себя весь такой умный паршивец. Убьют, или станешь потаскухой. И всё. Плакали твои умные извилины. — Я весь этот год стажировался в «Старк Индастриз», мистер Гибсон, аккурат до битвы за Нью-Йорк. И вот теперь, пока башня отстраивается, я провожу время здесь, так как привык, что несколько часов в день я занят работой. — Стажировка в твоём возрасте ещё ничего не значит. Конечно, им выгодно держать тебя там. Ты же ради знаний готов на всё, паршивец, даже на адский неоплачиваемый труд. — Мне платили. Даже больше, чем я рассчитывал. Так что меня вполне возможно ждёт не самое приятное будущее, об этом никогда не стоит забывать, но будем надеяться, что оно будет не столь печальным, как вы описали. — Я устал от тебя, паршивец. Знаешь, самое время тебе идти к своей тётушке. Ты меня утомил. Слышишь, паршивец? Пошёл вон. О чём я и говорил. Неудачи других его радуют, а как только он слышит, что у тебя в жизни всё складывается не так плохо, как ему бы хотелось, то всё. Ты для него больше не интересен. Ну, до тех пор, пока он не найдёт ещё одно слабое место в твоей обороне.

***

— Таким, как ты, нельзя влюбляться, паршивец. Из тебя любая женщина такие верёвки вить будет. Так и вижу. — Мистер Гибсон… — Не перебивай меня, паршивец. Ты должен это услышать хотя бы от меня. Вся твоя жизнь будет под каблуком твоей благоверной. Ты даже носа своего из-под него показать не посмеешь. Все деньги в семью. Никаких развлечений. Больше никаких посиделок с друзьями. Единственной, кто будет рядом, — это бутылка дешёвого алкоголя, которую ты будешь выливать в себя залпом по дороге с работы до дома, чтобы жена не заметила. Потом твоя жена совсем перестанет делить с тобой постель, и даже прощальный поцелуй станет ей омерзителен. Она станет только требовать, требовать и требовать. — Мистер Гибсон… — Слушай меня, паршивец. Она заведёт себе молодого любовника, может, даже несколько, сама же будет ревновать тебя даже к собственной руке. В скором времени и твои дети смекнут, что к чему, и тоже начнут ни во что тебя не ставить. Пару лет ты ещё продержишься, а потом в один прекрасный день, когда дети будут в школе, а жена на одной из своих несуразно дорогих косметических процедур, которые абсолютно ничем ей уже не могут помочь, ты же, весь заросший и небритый, с синяками под глазами и глубокими морщинами на лбу, стоя в гостиной и смотря на еле работающий телевизор, просто-напросто поймёшь, что с тебя хватит. Распустишь свой галстук самой идиотской из возможных расцветок, в последний раз взглянешь в окно, погода, под стать ситуации, будет тоже самая что ни на есть паршивая, и на этом самом паршивом галстуке ты повесишься на люстре на своей крохотной старенькой кухне. Естественно, галстук не выдержит, порвётся, и ты грохнешься всей своей полумёртвой тушей на пол, истекая кровью и дожидаясь или своей смерти, или приезда твоей дорогой паршивой семьи. Конец. Вот к чему приводит любовь, паршивец. — Почему с каждой вашей новой историей я умираю всё более и более унизительным образом? — Не смей винить меня в своей паршивой жизни, паршивец. И это действительно всё, что ты хотел спросить? На кой чёрт тогда ты столько раз меня перебивал? — Я более чем на сто процентов уверен, что я до последнего волоска своего тела гомосексуал, мистер Гибсон. — О! Ещё хуже. Тебя просто убьют в подворотне. И это и то будет лучше, чем то, что ты всю свою жизнь подставлял свой паршивый зад под мужчин. — Я вас услышал, мистер Гибсон. Это уже больше похоже на историю моей жизни.

***

Поначалу я терпеть не мог этого старика, но в этих беседах было что-то по-настоящему цепляющее. С каждой новой историей я всё больше и больше хотел разузнать о своей будущей паршивой жизни всё новые и новые подробности. А потом мы и вовсе отошли от бесед о моей скорой бесславной кончине. Больше получаса в день с мистером Гибсоном было совершенно невозможно разговаривать, но за эти тридцать минут он успел мне поведать многое. В своей непревзойдённой паршивой манере. И как ни странно прозвучит то, что я сейчас произнесу, но я многое почерпнул и принял в себе из этих обсуждений. Мистер Гибсон не тот старик, который стал сварливым только в пожилом возрасте. Он всегда был мудаком, коим он сам себя называл. И он принял это в себе. И как бы я ни был против такого образа жизни и характера, но он действительно был собой. Никогда ни под кого не подстраивался и не пытался быть удобным. Он даже успел жениться и прожить со своей благоверной почти пятьдесят лет, пока она не покинула его пару лет назад. И она тоже была тоже той ещё… сварливой тёткой. И жили они душа в душу. И дети у него есть: дочь и сын, которые, как ни странно, любят его, даже иногда навещают, несмотря на то, что оба уже давно не живут в Америке. И они, по его рассказам, тоже далеко не лапочки. И это действительно в очередной раз только лишь подтверждает для меня, что мир далеко не чёрно-белый. Что не каждый сварливый старик — это бедный, несчастный и обиженный на весь мир мудак, у которого далеко-далеко в душе на самом деле очень чуткое и доброе сердце. Мы не в диснеевской сказке, и не стоит судить людей по своим закоренелым стереотипам. Ведь далеко не каждый «злодей» хочет стать всеобще любимым «добряком». И уж точно никого не стоит судить по форме носа. Ведь лучше носа, чем у Малефисенты, просто не существует в природе. Для себя же я понял, что быть мудаком — это не так страшно, как мне всегда казалось. Конечно, не стоит с этим перебарщивать, но и полностью искоренять это из себя совершенно необязательно.

***

С мисс Романофф мы встретились в назначенный час в полуразваленном складе на окраине города. Хотелось бы сказать, что там были лишь мы вдвоем, как и было уговорено, но, к сожалению, это не так. Со стороны мисс Романофф было приглашено ещё тридцать агентов, оцепляющих периметр возле здания, и ещё с десяток агентов внутри самого склада. Не сказать, что это честно, но если ей так будет спокойнее, то кто я такой, чтобы что-то ей говорить о несправедливости. Мисс Романофф же, в свою очередь, вела себя странно. Словно пыталась показать испуг: повышенное потоотделение, скованность, обрывание фраз, заикание. Вкупе с тем, что пульс у неё оставался абсолютно неизменным, смотрелось, мягко говоря, дико. Чего она или её начальник добивается, я так и не сумел предугадать. Видимо, остаётся только спросить напрямую. — Честное слово, моя леди, я абсолютно растерян. — Что же тебя ввело в заблуждение, Паук? — Ваша изменившаяся с нашей последней встречи манера говорить. Подобие испуга и нервозность. И при всём при этом — абсолютно ровный пульс. Может, вам бросить карьеру супергероя и податься в актрисы? Вас ждёт небывалый успех. Уж поверьте. — Это было не джентльменское замечание, Паук. Я надеюсь, ты в курсе, что не стоит так грубо говорить девушке правду, когда она пытается играть на твоих чувствах. Это плохо заканчивается. Тебе повезло, что я была несерьёзна. Пусть я и предупреждала начальство, что с тобой подобные игры не пройдут, но мне всё равно было велено следовать инструкциям. — Это был довольно глупый приказ, моя леди. — Как знать. Никогда ведь не узнаешь наперёд, какой метод сможет сработать в той или иной ситуации. Агент Романофф вернулась в свой привычный вид. Хоть теперь и не знаю, естественный он для нее на самом деле или это тоже просто удобный образ, одобренный её начальством. Но буду надеяться, что ей хоть немного комфортно общаться со мной именно так. — Так что же вы так хотели обсудить со мной, моя леди? — Мир быстро меняется, Человек-Паук. — Мне будет тяжело оспорить это заявление. Но к чему вся эта философия, моя леди? — Мир меняется, законы этого самого мира также не могут всегда оставаться неизменными. Прямо сейчас над Землей повисла опасность. Опасность, которую мы не в силах даже просто контролировать, и тем более человечество пока не в состоянии с ней справиться или полностью ликвидировать. — Я так понимаю, речь идёт о Таносе? — Отчасти я имею в виду именно его. — И что же ваше начальство решило делать с этой проблемой? — Нам нужна твоя помощь. Помощь человека из другой вселенной. Так, немного ожидаемо, но всё ещё интересно. Щ.И.Т.у известно, что я не местный. У меня же, к сожалению, так и не выпало случая поговорить с Тором, а это значит, у них немного больше информации, чем я ожидал. Неприятно, но с этим всё ещё можно работать. — И как же я смогу вам помочь? Видите ли, я не то чтобы являюсь специалистом по спасению вселенных. Знаете, работодателей раньше и без этого всё устраивало. — Ты — волшебник. — Допустим. — Это огромная сила, насколько мне позволено судить. Сила, что неподвластна обычному человеку. Сила, что способна противостоять пришельцам. Сила, которую признают даже Асгардцы, а те очень редко признают кого-нибудь кроме самих себя. — Сила — это далеко не самое главное, моя леди. И вам это прекрасно известно. — Именно так. И у тебя есть далеко не только сила. Ты умен. Увлекаешься химией и механикой. Возможно, даже учёный. Ты храбрый и честный. И, что удивительно, деньги для тебя далеко не на первом месте, что уже само по себе невероятно. И ты ценишь человеческую жизнь превыше всего. И, наверное, именно это твоя самая сильная черта. Не нравится мне вся эта обходительность. Что-то здесь нечисто. Словно меня хотят обвести вокруг пальца, маскируя это всё за красивыми словами. И тот факт, что для этого дела они послали именно мисс Романофф, ранит гораздо сильнее, чем тот факт, что меня считают эгоцентричным идиотом. — Вы бы не хотели составить для меня рекомендательное письмо? По вашим словам, я совершенно удивительный человек. Никогда не слышал о себе столь лестных высказываний. — Не время для шуток, Паук. Нам необходимо объединиться. Земля в опасности. Жизни миллионов невинных жителей под угрозой. И ты нам необходим. И ты сам также не сможешь справиться с этим в одиночку. — Я уже множество раз вам говорил, что не стану Мстителем. — Тебе не обязательно становиться Мстителем, чтобы помочь человечеству. Мой начальник хочет видеть тебя в составе Щ.И.Т.а. — У меня тоже много желаний, мисс Романофф, но на то они и мечты, чтобы ими и оставаться. — Ты не должен думать только о себе. Это ради мира, ради людей, ради всеобщего блага. — Да вы же сами не верите во весь этот бред! Всеобщего блага не существует. — Ты должен понимать, что если мы не сплотимся, то нас всех просто перебьют по одному. Мы уже являемся героями в глазах гражданских, и у тебя не получится просто взять и избавиться от этого звания. Люди верят в тебя, надеются на тебя. Ты не можешь просто отказаться от них. — Я никогда и не думал отказываться от людей, мисс Романофф. Я буду защищать их несмотря ни на что, но это всего лишь моё эгоистичное желание, а не альтруизм. И так было с самого начала. Именно мне это даёт силы продолжать жить. И я же от этого получаю больше всего пользы. Мне не нужно признание или благодарность. Сам факт того, что я могу кому-то помочь, уже является для меня стимулом продолжать жить и продолжать «играть» в героя, заботясь о мирных жителях, как их дружелюбный сосед. Это моё право и моё эгоистичное желание. — Ты не сможешь справиться в одиночку. Это не игры. На кону жизни людей. Ты не должен думать лишь о себе. Люди нуждаются в тебе, в твоих силах, в Человеке-Пауке. — Не уверен, что Щ.И.Т. так уж заботится о жизни обычных людей. Но если быть предельно честным, то проблема не в том, что у меня нет желания работать именно в Щ.И.Т.е, а в том, что я не хочу работать на правительство. А одно без другого, как вы и без меня прекрасно знаете, попросту невозможно. — Чем же тебе так не угодило наше правительство, Человек-Паук? — Я надеюсь, что вы сейчас несерьёзно, моя леди, потому что лично для меня один лишь факт того, что они спустили ядерную боеголовку на Манхэттен, — это вполне себе достойное оправдание, чтобы испытывать неприязнь к сильным мира сего. — Это была чрезвычайная ситуация. Америка никогда не сталкивалась с подобной угрозой. Они были испуганы, но от них требовалось решение, и они его приняли. Хорошее оно или плохое — судить не нам. В этом и заключается суть правительства, что им приходится принимать непростые решения. Тем более всё уже завершилось. — По этой логике, если я захочу пристрелить человека, но кто-то сможет перенаправить пулю в другую сторону, то я останусь невиновным? — Управлять страной — это не так просто, как ты думаешь, Паук. — Я согласен, что это гораздо сложнее, чем я могу себе представить, но вот понять, что подрыв центрального района города, при том что жители всё ещё находятся там и их так и не эвакуировали, — плохая идея, не такое уж и сложное умозаключение, как по мне. И не менее глупым решением было бы подрывать город, чтобы уничтожить лишь малую часть инопланетных захватчиков, притом, что на момент спуска ракеты было всё ещё неизвестно, как закрыть тот грёбаный портал. И кто знает, что бы произошло, если бы Манхэттен всё-таки подорвали. Возможно, огромный портал над городом всё ещё бы остался открыт. И, возможно, Америка, если не вся Земля, уже была бы не под властью нашего дорогого правительства, мисс Романофф, а нас бы с вами возглавляла эта генномодифицированная сморщенная изюминка. И это точно не та жизнь, которую я бы мог нам пожелать. — Это была непредвиденная ситуация. Как тебе прекрасно известно, на Землю ещё не нападали пришельцы. Они были напуганы. Это был последний вариант. — А вы не были напуганы, моя леди? Хотите сказать, что нападение пришельцев вас не испугало? Меня вот оно испугало не на шутку. Мисс Романофф вздрогнула, но выражение её лица совершенно не изменилось. Профессиональный агент она или кто. — Агенты не боятся. — Ни в жизнь не поверю. Все были испуганы. Никто не знал, что делать. Но знаете, что испугало меня больше нападения пришельцев? Действия нашего правительства. Всю драку я пытался обезопасить город, уменьшить число жертв, чинил здания, пока дрался с инопланетными тварями, кастовал защитные заклинания не на себе, а на мирных жителях. И после всего этого узнаю, что сильные мира сего решили просто подорвать весь район. И вот это меня испугало. Это было действительно страшно. Простите, но я не хочу выполнять подобные приказы. Не хочу стать цепным псом такого правительства, для которого жизни людей не значат ровным счётом ничего. — Ты не должен судить о ком-то из-за одного проступка. — Это не просто проступок, моя леди. Это катастрофа. Катаклизм. И я не про те картинки из интернета, где кошки стреляют лазерами из глаз. Это было бы самое настоящее бедствие. И оно могло привести к гибели тысяч людей, и при этом даже не обещало спасти миллионы других, так что позволите вы мне или нет, но судить я буду. Я не собираюсь становиться псом правительства, точно так же, как и не собираюсь быть лабораторной крысой Щ.И.Т.а. — Ты ведёшь себя по-детски, Паук. Люди всегда будут ошибаться. Народ всегда будет недоволен правительством. А герои всегда будут виноваты в смертях того, кого они не успели спасти. Ты хочешь жить в утопии, но это попросту невозможно. — Честное слово, мисс Романофф, мне плевать, где я буду жить — в антиутопии, утопии или в нашей серой обыденности. Я просто не хочу быть причастным к тому, что не могу понять. А наше правительство я понять не в силах. — Проблема в том, что правительство не доверяет тебе в той же мере, в какой и ты их презираешь. — И что же из этого следует? — Не самые лучшие вещи, Паук. И Щ.И.Т. старается их избежать. Мой начальник хочет верить, что ты всегда будешь на стороне граждан, но правительству нужны доказательства. И если ты так и останешься самодельным героем, то тебя продолжат бояться и считать опасностью. Считать меня опасностью. Меня. Опасностью. Слышать подобное от мисс Романофф — ещё более губительный удар для моей тонкой душевной организации, чем я думал. Её начальник далеко не так прост, как хотелось бы. Знает, куда бить. Это удар ниже пояса. Словно глупейшая шутка категории Б. Как самый криво собранный каламбур на свете. — Это подло, агент Романофф. И то, что это говорите именно вы ранит меня гораздо сильнее, чем вы думаете. Видимо, на этом наш разговор и закончится. Не думаю, что у нас получится хоть какая-то осмысленная беседа. Возможно, старик Гибсон был прав. Мне не то что любить нельзя. Мне даже привязываться к людям не следует. Я к ним слишком сильно прикипаю. Слишком боюсь их потерять. Слишком сильно ценю их. Во мне просто чересчур много этих самых «слишком». — Есть ещё кое-что, что я должна тебе сказать. Мисс Романофф тоже сложно было назвать довольной всей этой беседой. За всё это время её тон сменился несколько раз. Наигранный страх вначале, следом вопиющая лесть, потом в ход пошла агрессия и наставление. Сейчас же что-то между жалостью и безнадёгой. Даже не знаю, чего ещё мне стоит ожидать от этой беседы. — Ну, добейте меня. Чего уж терять. — Собираются принять Закон о регистрации супергероев — постановление, фактически объявляющее супергероев с тайными личностями вне закона. Стоять и смотреть на то, как рушится то будущее, в котором ты был уверен ещё минуту назад, скверно. И это сказано крайне мягко. Честно говоря, я даже не знаю, какую эмоцию мне стоит испытывать прямо сейчас. Я в растерянности. — Славные новости, агент Романофф. И когда же его примут? — Точного времени я не знаю. Год, два, может, на следующей неделе. Моего мнения никто не спрашивал. И не спросит. — В этом-то и проблема. Наше мнение никогда никого не интересует. Что же, видимо, это означает, что Человек-Паук скоро станет вне закона. И мне придётся привыкать к бытию преступника. Произнес я, возможно, уж слишком легкомысленно, но я был честен. Это действительно та точка зрения, которой я собираюсь придерживаться. Нелегал, значит, нелегал. — Ты не должен так легко это принимать. Это очень серьёзно. Ты станешь международным преступником. — Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду. И я в курсе, каково это — быть нежелательной персоной номер один в стране. Поверьте, агент Романофф, я не отношусь к этому легко. Да и к тому же, я же, если посмотреть с другой стороны, тот ещё вор. Магию украл, тело тоже, да и мутацию, раз уж на то пошло. А если газеты читать, то те уже давно окрестили меня вором и преступником, убийцей днём и потрошителем ночью. Мне не привыкать. — Это не шутки. На тебя начнётся охота. Назначат награду за твою голову. Возможно, даже отправят Мстителей на твою поимку. — Видимо, тогда и увидимся в следующий раз. Может быть, хоть тогда мы сможем нормально поговорить. Хотя… Напомните мне, агент Романофф, для чего была организована инициатива «Мстители»? — Инициатива «Мстители» была организована для защиты Земли от неминуемых глобальных угроз. Группа самых выдающихся индивидов должна действовать как команда быстрого реагирования на те угрозы, которые не по силам человечеству. — И что больше похоже на глобальную угрозу: я или сумасшедший Титан, охотящийся на Землю? Возможно, я открою вам глаза, но я не выгляжу как огромная генномодифицированная изюминка, управляющая войском инопланетных сороконожек. — Мне и не нужно открывать на это глаза, rodnoy, но моё мнение не имеет никакого значения. Мне и самой прекрасно жилось в нашем с тобой уютном мирке, где ты весь из себя такой галантный, а я называю тебя rodnym, в мирке, где мы всегда рады встречам друг с другом, где я беспокоюсь и волнуюсь за тебя. — Ну, хоть я был не единственным, кому наши встречи приносили удовольствие. Я бы даже попытался успокоиться, если бы не знал, к чему всё это идёт. — Не буду скрывать, это было замечательное время. И я бы очень хотела, чтобы всё так и продолжалось, но, видишь ли, это не те обстоятельства, которые я могу контролировать. Ну, самое важное я уловил. Я для мисс Романофф больше не rodnoy. Просто Паук. И прекрасное время было и, видимо, прошло. Понятно. — Простите, агент Романофф, но я никак не могу понять, что именно произошло? Я за эти несколько дней не стал сильнее или опаснее. И раньше мои силы вас вполне устраивали. — Меня — устраивали, а моего начальника — никогда. И тебе это было прекрасно известно. А теперь тебя боится и правительство. В сложившейся ситуации их больше пугает не Титан, который хочет уничтожить землю, не Читаури и не Камни Бесконечности, а Человек-Паук. То есть ты — тот, кого они не в силах контролировать, о ком они ничего не знают, чьи способности им неизвестны, чьи мотивы непонятны. И это при всём при том, что ты всё это время находишься в Нью-Йорке. Буквально у них под носом. — И всё это — достаточный веский повод, чтобы меня устранить? — Никто не хочет тебя убивать. И Щ.И.Т., и правительство заинтересованы в том, чтобы ты оставался в живых. Им просто нужны гарантии. Каким же идиотом я себя чувствую. Как Человек-Паук, я действительно был бы должен следовать инструкциям. Вести себя, как герой, как Капитан Америка. И речь не про Стивена Роджерса, и уж тем более не про моего знакомого Стива, с которым мы бегаем по утрам. Речь идёт только про Капитана Америку. Суперсолдата, у которого нет своего мнения и быть не может. Всё только на благо человечества. Всё только ради победы. Ради Америки. Но речь идёт о картинке на коллекционных карточках или пропагандистских постерах с лозунгами, а не о настоящем человеке. И, к счастью, я всё ещё человек, а не национальный образ. — А мне кажется, что кто-то всё-таки хочет. Ваш начальник явно не рад моему существованию, да и правительство, думаю, тоже. Нет, вы не подумайте, мне очень льстит всё это внимание. Группка людей за стеной, что очень громко перешёптывается. Не стоит забывать и о тридцати вооружённых агентах снаружи здания. Я, может быть, и верил каждому вашему слову, агент, но я не идиот. По крайней мере, не такой, каким всё вокруг меня считают. — Это просто меры предосторожности. Стандартная практика. При вербовке доктора Беннера было то же самое. — Вы же и сами понимаете, что это ненормальная вербовка. Вы просто предъявляете требования и ждёте их исполнения. Никаких переговоров. И я до сих пор имею хоть какую-то автономность только из-за того, что умею телепортироваться, а личность моя вам неизвестна только из-за невозможности снять с меня маску. Иначе у меня бы не было и шанса на собственное мнение. — Ты должен понять, что это всё и в твоих интересах. — Я повторюсь, агент Романофф. Я не идиот. И, пожалуйста, не стоит превращать нашу беседу в какой-то театр абсурда. Я знаю, на что способны люди. Знаю, что они делают с неизвестным и могущественным. Я буду как Тессеракт, который хотели использовать в военных целях. Я перестану быть человеком. Стану игрушкой, оружием массового поражения. Именно поэтому я не хочу, чтобы хоть кто-нибудь знал о моей личности. Не хочу, чтобы мою магию или мутацию изучали. Это никогда не приводит ни к чему хорошему. — Ты не знаешь, на что способны наши учёные. Они могут серьёзно облегчить твою жизнь. — Не смогут, но если вам так хочется, то я расскажу вам кое-что о магии. Всё же вы поведали мне довольно интересные новости о новых законах. Единственное, есть большая вероятность, что эти новые знания не понравятся вашему начальству, но это уже не мои проблемы. Я посмотрел агенту Романофф в глаза. Никогда не думал, что это когда-нибудь будет для меня так сложно. Можно ли назвать эту встречу прощальной? Сможем ли мы ещё хоть раз нормально поговорить? Было ли всё наше прошлое общение тоже просто тщательно продуманной манипуляцией? Был ли я хоть когда-нибудь действительно rodnym для неё? — У вас не получится превратить обычного человека в волшебника, как бы вы ни пытались, но в этом нет никакого смысла. Сотни лет люди пытались хоть как-то это провернуть, и ничего стоящего. Куча погибших и ни одного удовлетворительного результата. Видите ли, магия — сверхъестественная сила, которая может изменять ткань реальности на фундаментальном уровне. И возможность использовать её является наследственной чертой. Заклинания же неотрывно связаны с произносящим их волшебником. Способности же у магии практически не ограничены, хотя, если быть совсем точным, ограничены они лишь разумом волшебника. Никто не может с уверенностью сказать, возможно ли её полностью изучить, хоть в этом мире она в некоторой степени ограничена. Можете думать о ней как о квантовой физике, чтобы вам было понятней. — Ничего в ней не смыслю, но я тебя услышала. Что-то ещё? Я не хотел распространяться о магии, но мне тяжело оставлять агента Романофф ни с чем, тем более это не та информация, которую Щ.И.Т. сможет использовать мне во вред. — Меня будет сложно убить привычными вам методами. Конечно, как вы могли видеть, я не бессмертен. Меня можно застрелить, порезать или отрубить голову, но вам будет сложно поймать меня или где-то заточить. Я не использую весь свой потенциал во время сражений, и надеюсь, что всё так и останется, потому что ни вы, ни я не захотите разбираться с последствиями всего этого. И нет, я не угрожаю, просто очень надеюсь, что мир не увидит, на что способен волшебник в свою полную мощь. — Возможно, ты это не осознаешь, Паук, но подобными словами ещё больше тревожишь моё начальство. Не думаю, что это та информация, на которую они надеялись, но это хоть что-то. Тяжело думать, что мы со Мстителями, а тем более с агентом Романофф, больше не пересечемся, но если такова цена моей свободы, свободы моих близких, тогда да, я готов пойти на это. — И ещё кое-что. Смерть — это последнее, чего я страшусь. Я боюсь войны, моя леди, боюсь смерти невинных. Я не хочу, чтобы хоть кто-нибудь сталкивался с жестокостью этого мира. Я бы очень хотел уберечь детей от того ужаса, что пережил я. И надеюсь, что я смогу это сделать. И я не шутил. Моя собственная кончина меня не пугает. Вы можете застрелить меня хоть в эту же секунду. Я человек и всегда им был, но все хотят сделать из меня чудовище и контролировать его. Я с самого начала знал, что всё так и будет. Знал, что люди есть люди, и что в другой вселенной они ничем не будут отличаться. Люди в любой среде — довольно паршивое общество. Жизнь — это вообще довольно унизительное занятие. — Так что, если у вас не появилось внезапного желания прикончить меня в эту секунду, то, наверное, мне пора. Не думаю, что нам ещё есть смысл продолжать вести эту беседу. Передавайте привет мистеру Бартону и всем остальным, а мне, пожалуй, пора. — Стой! — Что? Всё-таки желаете пристрелить меня? Тогда вам придётся стрелять в мою спину, агент Романофф. — Я не об этом! Ты не можешь просто взять и уйти, когда пожелаешь. Мы не договорили. — Боюсь, в этот раз мне придётся повести себя не по-джентльменски. Так что всего доброго, агент Романофф. Всего доброго. Разрыдался ли я в тот же вечер на коленях у тёти Мэй? О да. Я потерял не просто Мстителей, я потерял «свою леди». Агент Романофф была для меня тётей Мэй в геройском мире, она была моей дорогой подругой и надежным товарищем, но… Всякое случается. Наверное, когда-нибудь я к этому привыкну.

***

Первые несколько дней после разговора было довольно тяжело, пусть я и старался не сильно это показывать, всё так же оставаясь подающим надежды студентом Питером Паркером в школе, добрым волонтёром Питом в госпитале и дружелюбным соседом Человеком-Пауком на улицах Нью-Йорка. Мой круг общения резко сократился. Больше никаких тебе перепалок с мистером Старком, да и стажёров «Старк Индастриз» я в ближайшее время тоже не увижу. Никаких тебе обсуждений классической музыки с мистером Бартоном. Я также лишился возможности поболтать с доктором Беннером о генных мутациях, ну и с Тором мне не удалось обсудить моё путешествие из другой вселенной. И мисс Романофф… Ну, тут и без слов всё понятно. Единственное, со Стивом мы всё ещё продолжаем бегать по утрам, но, честно говоря, я сильно не уверен, что это продлится долго. Я вообще больше ни в чём не уверен. Сейчас же мы с классом должны посетить выставку, посвященную Капитану Америке в музее истории Нью-Йоркского университета. И то, что я могу рассказать о Стивене Роджерсе гораздо больше, чем написано на информационных стендах в этом музее, к сожалению, никак доказать мне не удастся, да и в любом случае не думаю, что личное знакомство с Капитаном Америкой — это достойный повод прогуливать школьные поездки в музей. — Как вы все знаете, Капитан Америка является символом нации. Он герой планеты. История Капитана Америки — это история чести, отваги и самопожертвования. Музей был довольно занимательным: авиационная техника прошлых лет, военные листовки, агитационные плакаты, портреты Стивена Роджерса во всю стену. В целом, даже если я не узнаю ничего нового, то поход не кажется мне бессмысленным. — Признанный негодным к военной службе, Стивен Роджерс был выбран для уникальной программы, не знавшей аналогов в истории американских вооруженных сил, в результате которой он превратился в первого в мире суперсолдата. — Ты в порядке, бро? Ты был таким немногословным в автобусе. Тебе нужна помощь? Хочешь поговорить? — Все в порядке, Нед. Просто быть супергероем теперь не так просто, как было до этого. — Ты ведь теперь враждуешь со Мстителями, да? — Я скорее не в ладах с их начальством. — Это звучит хреново, чувак. Что теперь планируешь делать? Вдруг со спины на нас с Недом повисла Эм Джей. — Если вам интересно мое мнение, неудачники, — её кудри так и норовили залезть мне в глаз. Сначала я даже пытался сопротивляться, но от судьбы не уйдешь, а потому я смирился с опасной близостью её локонов и моего многострадального глаза. — То обсуждать нечто подобное посреди музея, наполненного кучей школьников, — идея так себе. — Всем вокруг гораздо более интересен Капитан Америка, чем наши с Недом разговоры, Эм Джей. — Я-то вас прекрасно услышала. — И это, Эм Джей, несомненно, твоя проблема, что на экскурсии ты слушаешь нас, а не экскурсовода. Тем более никто из присутствующих не поверит ни единому моему слову, даже если у меня будут неопровержимые доказательства. Да о чём тут говорить? Ведь даже если я покажу им моё сегодняшнее селфи со Стивом, они подумают, что это просто фотошоп. А из-за истории о том, что мы каждое утро бегаем вместе, меня скорее упекут в психушку, чем выслушают мой рассказ до конца. — Боже, Пит, тебя кто-то обидел? Просто ты ведёшь себя, как брошенная старшеклассница. Всё хорошо? Я, конечно, очень дорожу своими друзьями, но сейчас мне просто нужно побыть одному. Я слишком вспыльчив и раним в последнее время. — Ей-богу, вы с Недом такие милые. Так заботитесь о моих чувствах. Чтобы у вас зубы свело от всей этой дружелюбной поддержки. И раз вам так хочется поболтать, то, пожалуйста, общайтесь, не буду вам мешать, а сам я, пожалуй, послушаю экскурсию. Ну вот. Что и ожидалось. Я опять вспылил на ровном месте. Скинув подругу со своего плеча, я проследовал в начало группы. Я всем сердцем люблю своих друзей, но пока я совершенно не готов отвечать на все эти вопросы. — Он так и не смог пережить, что Чёрная Вдова его бросила? Но он же гей? Или он всё же влюбился в женщину? Или это та самая чистая любовь, где вторичные половые признаки не имеют значения? Я бросил на Эм Джей злобный взгляд. Моргана меня дери, если она не прекратит, то я защекочу её до смерти. — Эм Джей, я думаю, настало самое время нам заткнуться. В противном случае Питер может совершить убийство двух старшеклассников, а мы же этого не хотим, верно? Приятно, когда друзья понимают тебя по одному взгляду… — Он такая истеричка. Я решил, что прослушивание экскурсии — это единственный способ не отвечать на совершенно не оправданное заявление Эм Джей, а потому направил всё своё внимание на речь экскурсовода. — Побеждая в боях, Капитан Америка и его ревущая команда быстро завоевали признание. Их задачей было уничтожение «Гидры», преступного научного подразделения нацистов. Ревущая команда состояла всего из семи молодых парней. Самому старшему из них на начало Второй мировой было всего тридцать лет, а младшему едва исполнилось двадцать. Это безумие, что такие молодые парни повсеместно отдавали свои жизни ради победы, ради мира, ради Америки. — Лучшие друзья с самого детства, Джеймс Барнс и Стивен Роджерс, были неразлучны как на школьном дворе, так и на поле боя. Барнс — единственный из ревущей команды, кто отдал жизнь на службе своей родине. И кажется, что я наконец понял, про кого говорил Стив. Баки был его так называемым «другом для тренировок». Я уже знал Джеймса Барнса из учебников истории, знал, что он был лучшим другом Капитана Америки, но просто знать и видеть это «вживую» — вещи совершенно разные. На экранах крутились видео, показывающие быт ревущей команды: их тренировки, подшучивания друг над другом, горящие глаза… Это были не просто исторические сводки. На этих кадрах они действительно выглядят живыми. Не просто строчки из учебника, а личности, со своими интересами, взглядами на мир и шутками, понятными только избранным. Потерять лучшего друга, должно быть, было просто невыносимо. Но не только это зацепило мой взгляд. Было ещё кое-что. Я, конечно, не утверждаю, но, возможно... Я имею в виду, что это только предположение, да и, естественно, мой «гей-радар» не самая точная штука на свете, но... Чёрт возьми, мистер Барнс, царствие вам небесное, что это за неловкие взгляды в сторону Стива? Вроде как было много записей о том, что Джеймс Барнс — тот ещё ловелас и никогда не был обделён женским вниманием, но, может, он за две команды воевал? Или у него была какая-то неразделённая любовь по отношению к Стиву? Или они оба были влюблены, но из-за законов того времени не могли быть вместе? Хотя кому какое теперь дело? Мы всё равно никогда не узнаем правду. Но если вы спросите меня, то мистер Барнс даже очень даже ничего. Я бы даже сказал, что он в моём вкусе. Не то чтобы он у меня прям был, но всё же... Стив Роджерс, например, вообще не мой типаж. Крайне смазливый. Мистер Старк же чересчур самовлюблённый, на мой взгляд, да и мисс Поттс слишком ему подходит, чтобы я думал об отношениях с ним. Мистер Бартон относится ко мне как к ребёнку, для меня он тоже больше родственная фигура, тем более не стоит забывать о его семье. С доктором Беннером мы почти не знакомы, но у него довольно приятная аура, когда он не в режиме Халка. Так что можно сказать, что он тоже в моём вкусе. Такой он добрый учёный с горящими глазами, с нотками опасности. Что-то в этом есть. Нед — это мой бро, так что мой мозг даже не поворачивается подумать о нём, как о своём парне. Томпсон выглядит недурно, но не то чтобы прям вау. И это даже если не брать во внимание его характер. Озборн действительно очень красивый, но тоже не мой типаж. Они вместе со Стивом Роджерсом похожи на главных мужских персонажей из женских романов. Не то чтобы это плохо, но не моё. Парни со стажировки тоже довольно неплохо выглядят… Так. Стоп. Какого дракла я вообще обо всём этом думаю? Мерлин. Иногда я забываю, что я всё ещё перекаченный гормонами подросток. Вечером мне нужно будет хорошенько снять стресс, и я имею в виду, что буду заниматься в своём импровизированном спортзале до потери пульса. Хотя кого я обманываю? Мне определённо стоит подрочить сразу после занятий. Подобные мысли до добра не доведут.