***
андрей прижимается ближе к чужому, вымученному долгой и бессонной ночи телу, которое безостановочно извергает из себя бархатными бинауральными волнами по-отечески противную печаль. это не злит и не радует. это никак в прозрачном абсолюте. это заставляет пустоту в голове разрастаться со скоростью звука от чужого приглушенного дыхания. ване жаль, ване больно, но даже не из-за того, что чужие руки-ветки ощутимо гидростатично сжимают скулы, а давление чужого лба на собственный отзывается слабой головной болью где-то глубже, в самом мосту, где должны были мельтешить здравые мысли.
твои глаза это бриллианты
и ослепляют всех как метанол
и ночь молчит о нас двоих
и слышно только треск домов
андрей любит эти глаза напротив, напротив съедающей заживо тьмы. он любит этот кристаллически голубой блеск, обожженный под невменяемыми температурами и сжатый до идеального круга. они блистают даже в темноте, даже спустя час такого пустого высиживания в личном психоневрологическом диспансере. оба глубоко больны, но прикрывают отформатированные под нужную программу извилины мантией меховой любви. любовь, наверное, должна приносить боль. по крайней мере, так думает ваня, когда цепкие пальцы неприлично сильно давят на чувствительное отверстие слёзных каналов.
манящий блеск твоих очей
мысли смешались и крики птиц
и под луной и алкоголем
я вытащу их из твоих глазниц
ваня не хочет смотреть в чужие глаза, он правда боится, он правда готов вручить андрею настоящие бриллианты, лишь бы он перестал быть таким.. безумным в своей одержимости. но парень и сам прекрасно знает, бездушные камушки андрея мало интересуют, ему нужен живой блеск, ему нужны живительные слёзы из пересохшего от долгого отсутствия моргания бельмо. это страшно, чужой бабушкин свитер из оставшихся шерстяных петлей превратился в болотный рогоз, в кору заплесневелого от вечного ожидания собственной кончины дуба. ваня не хочет смотреть в ответ, но ему, сука,
так жаль. андрей забирается почти внутрь своими ладонями, оставляет заиндевелый остаток обречённой в вечных муках плоти, хочет забраться ещё глубже, хочет оставить свои следы, хочет повесить ванюшу на цепочку и всегда любоваться этими драгоценностями. он шумно выдыхает сигарету в чужой рот, не думает об извинительном от такой нескончаемой пытки поцелуе, только хватку немного расслабляет и шепчет, укладывает давно крутившуюся пряной конфеткой на нёбе мысль в чужой мозг, как крышку гроба закрывает.
я блять богат
а на лице довольная улыбка.
***
андрей не любит алкоголь. может, когда-то давно, когда к сигаретному запаху прилип запах пресловутой травы, оседающий на волосах, тогда можно было помешать дешевое пиво с водкой, а потом выворачиваться наизнанку, проклиная все вокруг. парень вспоминает те беспомощные времена с чёрной плесневелой ностальгией. тогда бедность и крики родителей мешались в единый коктейль с фальшивой нирваной, выливаюсь потом в глотку таким грязным цинизмом и садизмом, что до конца дней не отмыться. пьяный ваня с ленивой отрешенностью на лице раскладывает на кухонном столе несколько прозрачных бутылок с разноцветным содержимым. его качает в разные стороны, руки дрожат то ли от некротизирующего спирта в крови, то ли от страха, а глаза — главная драгоценность, затуманены грубой аморальной пеленой.
— вань, — голос врезается в трахею ядовитыми стрелами, — ты же знаешь, что я не люблю алкоголь. — дышать тяжело, двигаться ещё тяжелее. андрей раздражён, даже если и выглядит пленительно умиротворенно. глаза — замерзшая кора дуба, из которой, сделай ты хоть шаг в сторону, градом пуль хлынет вязкая смола. ваня и боится и нервничает одновременно, отчего в животе сворачивается в круговорот безысходности черная дыра. она тянет за собой все внутренние органы, заставляет задержать дыхание, когда собеседник с нечитаемым выражением лица якобы случайно скидывает на пол бутылку.
— так какого хуя ты набухался?
андрей, наверное, представляет на месте этой бутылки коктейль молотова. он хочет, чтобы все вокруг загорелось, чтобы это место превратилось в огненную геенну, чтобы ярость внутри расплавилась, чтобы от поддельной реальности вокруг осталась лишь кучка пепла, чтобы ваня протрезвел клишировано быстро, но ваня трезвеет клишировано медленно. он только жмурится с сожалением, когда в голову больным контрастом врезается звук разбитого стекла, а под ногами растекается бензиновым цветом целая сотка. андрей любит боль, но едва ли собственную. она нравится ему в соцветиях пепельной паники на чужом бельме, когда костлявые пальцы резко сжимают корни пушистых волос или прозрачные зубы с перебором сильно стискивают белоснежную кожу ключиц. андрей собственную боль не переносит, он больше садист, чем мазохист, а поэтому ване думается, что он видит какой-то в крайней степени абсурдный сон, потому что брюнет разбивает жалобно звякнувшую бутылку об стол, хватает ладонью первый попавшийся осколок и сжимает со всей силы. в голове натуральная бойня, кровь маленькими шажочками с колыбельным ритмом приземляется на пол, пока андрей дышит аморально громко, стараясь игнорировать влажность и гнев господний, направленный, правда, непонятно на кого.
— мне хуево из-за того, что ты бухаешь.. — андрей шипит от острой боли, пока ваня ласково дует на расчлененные частички кожи, — я хочу забрать у тебя банковскую карточку.
кудряш застывает на месте от удивления, хочет было сказать что-нибудь в противовес, но у собеседника такой глубоко печальный взгляд, такая искрящаяся боль в глазах, что парень может только сдавленно испуганно кивнуть. андрей расцветает прямо на глазах, улыбается мягко, благодарно, вытягивает раненную ладонь из чужого плена только для того, чтобы притянуть ближе к себе. закрепляет поцелуем прочную связь между уступками и последующим вознаграждением.
— иди отдохни, вань, я руку замотаю и уберусь.
и ваня улыбается счастливо.
со временем, текущим подозрительно быстро, внутри андрея зреет волнение, играется на хрупких струнах паника, отчего он меняется внешне, глаза его все ещё испуганно следят за ваней, пока они гуляют по улице или проводят время в ближайших кафе и кофейнях. андрей не специально контролирует действия своего парня, он просто правда боится, боится, что его кудрявое голубоглазое недоразумение вытащат у него прямо из-под носа, боится, что его [и только его] драгоценность, которое он искал так долго и нашёл так нелепо глупо в чужих глазах, пропадёт. от мысли, что ничто не может продолжаться вечно, ему хочется рыдать или, по крайней мере, купить наручники. в один день внутреннее напряжение достигает того опасного пика, когда андрей просто не может существовать без душащей паранойи и культивирования собственной важности путём колючих прикосновений. он вновь покупает траву, наверное потому, что чужая золотая карточка в руках опьяняет количеством роскошных богатств, добытых, правда, вряд ли честным путём. но в любом случае, парень курит прямо при ване, пока в одном ухе играет что-то из индастриала десятых годов, а в другом — только треск чужого разбитого сердца, ибо у кудряша слёзы на глазах блестят, он не знает что, зачем и почему, а главное,
за что. у вани на шее верёвка, а он делает из неё бантик и радуется каким-то эфемерным чувствам, не ощущая совсем, как с каждым днём она затягивается все туже и туже. у андрея верёвка в руках, но он обматывает ее бархатом и радуется каким-то эфемерным богатствам, не ощущая совсем, как с каждым днём держать ее все больнее и больнее. им бы прекратить весь этот грустный цирк, но они лишь на репите проигрывают свой конфетно-букетный период и бросают неловкие признания в далекой от них любви невпопад.
— зачем ты делаешь это? — спрашивает ваня, как будто сам не догадывается, как будто не видит этого испуганного до смерти взгляда, как будто не чувствует на своей талии каждый вечер сухие дрожащие касания. у андрея в ответ только зрачки размером с целую вселенную и улыбка шириной в млечный путь.
— ты же знаешь.
«ты же знаешь, ванечка, знаешь»
да, блять, он знает, но так тяжело признать, так тяжело сделать выбор, когда на кону стоит не какая-то аморфная драгоценность, а твоя личность полностью и в горьком абсолюте. это пугает до мурашек на затылке, это заставляет задрожать всем телом, обреченно прослеживая падение пахучего пепла на пол, параллельно с тем, как распадается осознание собственного «я». андрей приторно-заботливо утирает чужие слезинки, оставляет их отпечаток на собственных пальцах как потомство ценных бриллиантов.
их ваню терять сейчас не хочется, но в голове молочный туман, и все протекает мимо мозга, как в глупом цветастом мультике.
— давай ты не будешь больше из квартиры выходить.
заветная фраза, наконец, озвучивается печально уклончивым тоном, а у вани сосуды в глазах лопаются все одновременно, обрамляя бриллианты красивой алой рамкой. андрей искусство любит, а поэтому не может сдержать в себе умиротворенную улыбку. быть накуренным хорошо, быть накуренным спустя столько лет после того, как завязал — еще лучше и ощущается как-то совсем иначе. наверное, из-за того, что и компания другая и обстановка. компания теперь давит не уговорами попробовать что-нибудь «посильнее», а исключительно мольбами прекратить эту пытку. обстановка теперь могильная, а не издевательски аморальная. ваня — тварь дрожащая, а андрей право имеет.
— вань.. — шепчет брюнет, перерезая красную ленточку эфемерных парков скорби, культивируя добровселеннскими прикосновениями удовлетворенность собственного эго. ваня ответить не может, у него в голове звучные взрывы убитой самооценки, павшей в неравном бою. сравнивать их отношения с вечной битвой это, безусловно, красиво, может даже привлекательно для зрительских глаз, но как-то слишком уж вычурно и аморально. но разве это не поле боя? разве это не настоящая бойня?
— вань, я тебя люблю. — как будто невзначай шепчет андрей, ловя чужое поникшее лицо в свои ладони. смотрит прямо в глаза, то есть, буквально, не на ваню, нет, что вы, увольте. смотрит на единственную стоящую вещь в своей плесневело гнилой жизни, смотрит в распустившееся отчаяние, смотрит в голубые озера печали, но не глубже. кудряш этого не замечает, не может или не хочет, вопрос третий, второй ему удается озвучить сквозь хриплую вязкость на языке:
— совсем из дома нельзя выходить? даже с тобой?
— для твоего же блага. — тривиальный кивок головой в ответ. не особо информативно, но сойдет, ваня привык. у андрея взгляд спокойный, как два высохших каньона, пугает своей остротой и глубиной, завораживает величественностью. он аккуратно гладит чужую щеку, обжигает замогильным холодом и адской горечью, аки звезда полынь, не может оторваться от вида чужой потерянности и скупого смирения. это приезжий цирк, и конечная его точка – второй поворот собачьего кладбища.
ваня как сейчас помнит тот день, когда они встретились первый раз. ну, как встретились, он подошел первый к странному долговязому парню, который излишне заинтересовано рассматривал какую-то второсортную и ничем непримечательную картину в музее в центре города. брюнет выглядит привлекательно, его стройная фигура с собранными за спиной руками излучает скупую уверенность и спокойствие, которые влияли, скорее всего, только на ваню. чем-то другим объяснить его поведение было нельзя, ибо парень, почти не раздумывая, бросает свою спутницу, которую только вчера вечером подобрал блюющую на углу какого-то коррозично золотого клуба, и подходит ближе, не обращая внимания на штыки непонимания, бессовестно впивающиеся в лопатки. ту картину кудряш уже и не вспомнит даже под гипнозом, слишком уж обычно она выглядела для его глаз, но незнакомец пялился на нее, будто на живое чудо света, в глазах благо не разгорался олимпийский огонь. да и ваня судить тогда не мог, потому что не встретился еще с теми глазами, не видел их за плотными занавесками чуть волнистых волос. и вот так — глупо и нелепо они стояли вдвоем, пялясь на цветастое полотно какого-то известного художника, умершего, правда, наверняка в нищете. брюнет на незваного наблюдателя внимания не обращает и не дергается, когда тот останавливается практически плечом к плечу, ване даже думается, что тот вовсе не дышит, ибо атмосфера в его натальном кругу ближней ауры царила замогильно мертвецкая. ни дыхания, ни стука сердца, ни звука перетекания крови по сосудам. это привлекало, ибо кудряш может и закоренелый зажравшийся отпрыск золотого магната, но уж точно не мразь. в его голове тысячи идей о том, как можно начать диалог и одновременно пустота. все варианты отбрасываются мгновенно, отмеченные непригодным извилинским мусором, а банальное «привет» даже начать произносить как-то стыдно. парня тянет, он от возможности нового знакомства отказаться не может, а незнакомец вот-вот уйдет, это ощущение в воздухе висит, как труп будущей жизни под потолком. и вот когда волнистая тень делает первый шаг в сторону, ваня набирает в грудь побольше воздуха и хрипло говорит:
— где я тебя мог видеть до этого?
неудавшийся собеседник даже не поворачивается, да что уж там, он даже не останавливается, отчего ване приходится двинуться следом за ним хвостиком.
— я обычно не пересекаюсь с золотой молодежью. — отрешенно бросает незнакомец, продолжая неспеша двигаться по залу, пока кудряш уязвленно фыркает, но не решается на открытую грубость в ответ, только продолжает мельтешить за спиной, развивая в голове план дальнейших действий. сказать правду? наверное, самый трезвый вариант из возможных, но собеседник его опережает:
— слушай, я терпеть не могу таких как ты, мне противно даже от твоего присутствия поблизости, отвяжись.
— да просто.. — скомкано начинает ваня, пытаясь сглотнуть огромный ком стыда, засевший в горле, — не знаю, ты чем-то меня привлек, поэтому я решил познакомиться.
— чем же? — легко усмехается незнакомец, нервно сжимая кулаки за спиной.
кудряш мысленно отмечает изящность его ладоней и не задумавшись, отвечает:
— ты странный.
собеседник останавливается резко, замирает как столб, отчего ваня чуть не создает аварию на пустом месте, только чудом умудрившись не впечататься в узкую спину. от парня теперь сквозит вычурной раздраженностью, он все еще не рискует развернуться, но ваня готов поклясться всеми деньгами отца, что тот сейчас метает гневные молнии глазами и злостно раздувает ураганы воздуха носом.
— могли бы прогуляться где-нибудь.. когда-нибудь.. — идет любимый ва-банк.
— слушай.. — брюнет разворачивается, наконец, открывая вид своего нахмуренного и злого лица, которое на удивление, было пропитано мягкими и не острыми чертами и тут же удивленно замирает, уставившись в чужие глаза. кудряш лишь удивленно округляет взгляд и непонятливо хлопает глазами, потому что взгляд у незнакомца темный во всех смыслах. он смотрит пронзительно, всматривается в чужую радужку, как бы оценивает за сколько можно продать такую драгоценность, выковыривает что-то очень чувствительное внутри, но тает буквально за секунду. расплывается в довольной улыбке, можно сказать даже излишне обходительно и протягивает сухую ладонь навстречу:
— андрей.
— мне нравятся твои глаза.
андрей говорит это сразу после их первого поцелуя, пока ваня с бешено округленными зрачками пытается прийти в себя хотя бы наполовину, но вместо этого он только стекает по стенке плавно, а брюнет продолжает ласково улыбаться, придерживая его шею.
— глаза..? — неосознанно шепчет ваня, аккуратно хватаясь за запястье парня напротив, потому что воздуха и так не хватает, а давление на трахею лишь усиливается с каждой прожитой секундой. кудряш дрожит весь скомкано и потерянно, для него это в новинку, и, тем не менее, он доволен, ибо у андрея взгляд печально нежный, в мешках под глазами спрятаны истории про мать-наркоманку и отца-алкоголика, а туз в рукаве — брюнет открыто демонстрирует то, как ваня ему
дорог.
— глаза, — утвердительно кивает андрей, вытягивая из чужого чисто ангельского взгляда что-то живое, — они похожи на бриллианты.
кудряш сглатывает испуганно почему-то, внутри просыпается червячок то ли паники, то ли паранойи, он силится сказать что-то, перевести все в глупую шутку, но андрей стирает это желание новым поцелуем. ваня ведется. ваню ведет. ладно, они поговорят об этом позже.
когда андрей улыбается, у него глаза непроизвольно щурятся, на щеках трескаются морщинки, и ресницы вытягиваются дальше обычного. когда улыбается ваня, у него сквозь вуаль тухлой влюбленности сквозит неловкость, а глаза он старается прикрыть или увести куда-нибудь в сторону. ваня улыбку андрея любит, андрей ванину — нет. их отношения развиваются сравнительно быстро, что для кудряша было довольно непривычно, он не примерный семьянин, даже не близко, но андрей кажется ему таким хорошим и учтивым, что парень плюет на все свои устои. они чередуют походы в музей и клубы, в первом случае ваня ловит приступ непроходимый скуки, потому что в такие моменты андрей его упорно игнорирует, во втором — только злые осуждающие взгляды, которые не сулили ничего хорошего. у брюнета особое отношение к алкоголю, и под словом ‘особое’ имеется в виду ‘яненавижуалкогольиегопроизводные’, но кудряш улыбается так застенчиво извинительно и обещает ни на шаг не отходить от парня, на что собеседник только морщит нос и злостно дергает лохматой челкой.
ваня, честно, не знает, как все дошло до этого, но на первый месяц их знакомства он вдруг обнаруживает себя стоящим на коленях и расстёгивающим ремень андрея в толчке какого плесневело-спидозного клуба на отшибе города. парень иронично, комично и клишировано пьян в стельку, а поэтому видит цель и не видит препятствий, которые скромно забились в уголочек потертого чужой ласковой рукой сознания. все равно это приятно для обеих сторон, ибо у вани аморально влажный рот, а у андрея праведно сухие ладони, которыми он чувственно сжимает корни чужих волос и направляет аккуратно, сам настраивает темп.
— не отводи взгляд. — коротко бросает брюнет, слегка отстраняя от себя смущённого кудряша и выедая глазами каждый оттенок его радужки. тот вообще-то не привык к такому роду времяпрепровождения, а поэтому стыд и скребущее смущение стонет слабенько где-то в глубине зрачков, а самому ване хочется превратиться в блюр и расфокус, даже сладкое опьянение не спасает. а андрею, в общем-то, плевать, что там думает и делает ваня, ему не так важен сам процесс и результат, важно то, что ваня на него
смотрит. в его рту сегодня из веществ, что вызывают зависимость, побывали всего лишь чужие губы и несколько дешевых сигарет, от которых он все никак не может отвыкнуть, хоть и может купить что-нибудь подороже. брюнет стонет сквозь сжатые губы совсем тихо, на грани слышимости, разрывая этим звуком тухлый брейккор на фоне, который отформатировался в белый шум и отводит глаза на долю секунду, не позволяя упустить из виду свой личный ацтлан. чужие глаза со светлыми ресницами оставляют клеймо на обратной стороне глазного яблока, взгляд рябит, как бабушкин телевизор, гарантия которого истекла где-то с вечность назад, но андрей отвернуться не смеет, а ваня под чужим напором устоять не может. грязный клуб вырисовывается в подобие чистилища, потому что оба — закоренелые ублюдки, но построили в своём общем сознании любовь и это вроде как работает, так зачем же отказываться от такой щедрой вселенской акции? андрей крепче сжимает чужие пряди, прессует мягкие извилины, превращая их в звездное желе, и напрягается всем телом, чувствуя как по затылку бегут мурашки, а кончики пальцев обдаёт гидроподобным электричеством. глаза у вани блестят, но едва ли метафорически.
один грамм зрительного контакта внутривенно. будьте добры, разбавьте покладистостью, а то от жалости вены жжёт и сердце щемит.
когда ваня остаётся один, чужое сознание не может так замывать его собственное, а оттого мысли в полную силу атакуют его ослабевший разум. ему, честно, очень страшно, будто перед глазами плывет не своя жизнь, а какая-то второсортная трагикомедия снятая на древнюю мыльницу. без андрея — осознанно плохо, с андреем — неосознанно больно. паника внутри распространяется издевательски неторопливо, выбирает самые удобные и чувствительные выступы, чтобы забраться повыше, выражает себя в образе клаустрофобии, дрожащих конечностей и холодного пота на затылке. кудряш лишь на пробу дергает ручку входной двери. закрыто. закрыто, закрыто, блять, это твой личный ад, ванечка, твой личный тамам шуд, добро пожаловать, располагайся, чувствуй себя как дома. жалкий выдох застревает в горле, страх врастает под кожу, образует с ней единую оболочку, берет управление бренным грешным телом на себя, а ваню ломает, ваня ломается. ему, наверное, еще никогда не было так страшно от собственной беспомощности, ему никогда не было так больно от совершённых опрометчивых поступков, а в квартире, как назло, аптечка пустует, зияя только промерзлой черной дырой и какими-то бутылями с перекисью и аммиаком. ваня не чувствует, как слезы стекают по шее и щекам, как они жгут нежную бархатную кожу, заползают в мелкие порезы от бритвы, затекают в каждую, широко раскрытую от липкой паники, пору. мир сжимается в плотную каплю нейтронной звезды, вокруг, да и за пределами не существует ничего, есть только будто чужая рука сдерживающая полупрозрачный бутылек с едкой жидкость, от которой очнуться все равно не удается. что ж, кислота вряд ли является хорошим средством для обработки бриллиантов, но все ну просто вопит о том, что попробовать стоит.
в чем смысл моих стараний
где блеск бывалый твоих глаз
бриллиант украсит мои цепи
но этому уже не рад
у вани левый глаз выглядит как месиво из всех аморальных фантазий брюнета, который сейчас с не особым интересом рассматривал гнилое бельмо и потухший цвет радужки. в зрачках что-то наподобие тухлой слизи или звездного желе, перетекает туда-сюда с каждым мученическим спазмом нервных окончаний, а сам ваня только ловит ртом воздух через раз. слова застревают в горле, превращаясь в ядовитую жижу, смешиваясь с желчью, отчаянием, будущим одиночеством и кислотой. слова эти душат, оставляют синяки в пищеводе, которые красивыми сладкими засосами растекаются под остроугольным хрящем. в комнате уже сумерки, в комнате вот-вот разорвется холодный везувий и плакали бедные жители помпеи, проливая скупые слезы на обнищавшую землю мертвых. андрей только хмыкает. ваня только всхлипывает. опять. дым изо рта расплывается в тяжелые облака азота и превращается в вытянутый, будто змея, млечный путь, где, словно родинки, россыпь далёких звезд и галактик. их бы коснуться сейчас хоть кончиком пальца, но перед глазами все плывет. аммиак может быть и похож на слезы, но заменять их функции он не может, намного более успешно ему удается сжигать химическим паром сетчатку глаза, затекать в кровеносные сосуды и ослеплять, особенно если долго не вымывать его. кудряш убеждается в этом на личном опыте, андрею достаточно лишь оценить результат проделанной работы. “жалкое зрелище” — пометит он в каких-нибудь официальных документах, но вслух произносит только одно. на губах от этого остается только привкус рвоты, который убирать языком — чистый мазохизм. звезды — лишь яркие точечки на покрывале не их мира.
я каждый день брежу во снах
тот блеск меня все так же манит
мой бриллиант больше не блестит
я ночью слышу голоса
— я говорил, что терпеть не могу таких, как ты?
блять.
