Заткнись и не дыши

Кладбищенские дорожки размыло. Холодный мерзкий, но уже не такой сильный дождь пропитывал чёрные тонкие рубашки, столпившихся у свежей могилы молодых людей и трех в возрасте. Говорят, хоронить почти нечего — гроб был закрытым. Тело сильно изранено и обезображено, сначала чем-то острым, а потом поглотившим особняк пожаром. Где-то рядом похоронено уже тело его отца, но на той могиле, казалось, никого так и не появилось, даже вшивого цветочка положить было некому. Они всё узнали от ФБР, потом из новостей и, наконец, от связавшегося по телефону с Ваймаком Стюарта — дяди парня, который провёл с ними почти целый год. Он звонил сказать спасибо. Спасибо за то, что были с ним, за то что заботились и поддерживали. Сказал, что на фото с домашнего поля Натаниель выглядит счастливым. Он был счастлив. Камень, такой серый и холодный, вмещал чужое имя — Натаниель… Каждый, наверное, успел подумать, что их Нил совсем не похож на Натаниеля. Он Нил. Просто Нил. Поэтому-то ниже настоящего имени была дорогая сердцу фальшивка, за которой он прятался последний год с Лисами. Сырой свежей земли не было видно, всё закрыли белые цветы, накрывшие могилу одеялом. Слушать все эти сопливые речи было выше сил Эндрю — сжимая в руке горлышко ополовиненной бутылки виски, он отвернулся от могилы и побрёл обратно в сторону машины. Безумно хотелось втянуть в лёгкие убойную дозу никотина, чтоб аж голова закружилась, а вот шаги за спиной в его планы не входили: — Эндрю, — позвал его тихий и подрагивающий голос кузена, — Эндрю! Громкий шёпот боязливо не переходил в крик, будто Ники опасался, что потревоженные мертвецы могли бы забрать нарушителя спокойствия с собой. Такой взрослый и такой глупый кузен Ники. — Только не сейчас, прошу тебя, — не отставал от Миньярда высокий брюнет, — Не делай вид, что он ничего для тебя не значил. Не поступай с ним так. — Его здесь нет, Ники, — негромко подал голос блондин, даже не обернувшись, — В том-то и проблема. Сукин сын не услышит ваших слёз. Это сработало, Ники не пошёл за ним дальше. Эндрю приехал сюда один, он не переживал, кто увезёт его брата, Ники и непривычно безмолвного Дэя. Как-то же они сюда приехали. Никто не знает, где носило Миньярда целую неделю, но у Лисов даже не было моральных сил закрыть очевидные итоги самых жарких споров. Очевидных для всех, кроме, конечно же, Аарона, который не поверит в эту чушь об отношениях между его братом и выскочкой Джостеном, пока сам Эндрю не подтвердит это. Только вот тот вовсе не появляется теперь в общежитии. Как и на парах. Как и на тренировках. И они даже не знают, явится ли Миньярд на следующую игру — Ваймак всё равно скидывает ему, как и всем, расписание. Ники строчит сообщения со скоростью света и заваливает кузена вопросами: «Где ты?» или «Что с тобой происходит?». Он готов помочь, он хочет помочь, но ему не позволяют. Даже капитан Лисов — Дэн, пишет ему короткое, но ёмкое сообщение о том, что он всегда может обратиться к ним, если понадобится. Неважно зачем. Потому что Миньярд неожиданно раскрылся с другой стороны — он не монстр, он тоже чувствует и ему тоже больно. Нилу надо было сдохнуть, чтобы люди вокруг признали человечность Эндрю, само её существование. Блондин оставляет бутылку на переднем пассажирском кресле и заводит машину. Убраться из этого места хочется нестерпимо сильно. Разворачивается на пустующей парковке и выезжает на дорогу, где значительно прибавляет скорости, вообще не беспокоясь о мокрой дороге и бьющих в лобовое стекло каплях. О последних пусть дворники беспокоятся, а он нашаривает рукой бутылку и, откупорив крышку большим пальцем, делает большой, обжигающий горло глоток. Даже не думает возвращаться в общежитие, его путь лежит в Колумбию. Тихому пустующему домику, где нет назойливых родственников и шумных спортсменов в целом. Туда, где можно топить своё горе в одиночестве и без лишних глаз. Видел ли этот дом такой срач? Наверное да, в нём жили три парня всё прошлое лето. Бледные следы от обуви тянутся через прихожую к кухне. Упаковки из под еды быстрого приготовления усеивают все рабочие поверхности кухни. Ящик со скудными медикаментами выпотрошен. Может ассортимент и был скудным, но там были и бинты, и пластыри, и антисептики, и мази первой необходимости. Упирается руками в край конторки и с минуту глядит в окно над раковиной, выходящее на задний двор. Там у каменного круга с относительно свежим углём посередине валяется кочерга. Идея приходит неожиданно… Выдвигает ящик со столовыми приборами и находит не тяжелый литый молоток для отбивания мяса. Он не плоский, а с тупыми широкими шипами. Проворачивает длинную ручку в руке, выбирая сторону и подставляет ладонь на столешницу. Двух быстрых ударов с замахом достаточно, чтобы на костяшках взбухли крупные капли крови. Небольшой спектакль для сердобольного фармацевта приходится очень кстати. Женщина за прилавком досадно щёлкает языком, глядя на его руку «И где ты так умудрился, дорогой?» и достаёт, достаёт, достаёт всё, что может помочь при открытых ранах. Предлагает одно, третье, десятое, а Эндрю косит под дурочка и, пожав плечами, забирает всё, что дают. Такая она вот бестолковая молодёжь. Большой бутыль с антисептиком оттягивает дно бумажного пакета, но Эндрю едва ли замечает его веса. Возвращается к дому, машина так и стоит, брошенная у подъездной. Головой не вертит, но глазами обшаривает все кусты и окна домов. Никого, только редкие спешащие прохожие. Останавливается на крыльце и, не спеша, опускается на деревянные ступеньки. Тянется за сигаретами в карман и долго курит, глядя куда-то поверх крыш. Ладно, хватит. Ему, типа, некуда спешить, но есть желудок, требующий пищи и раны, требующие медикаментов. Надо бы ночи дождаться, но… Надо бы. Но он натягивает старую толстовку и серые штаны. Кроссовки тоже старые и убитые, не сверкают, как его повседневные. Переодевается, пока внизу на кухне тихо жужжит микроволновка. Запечатанная терма упаковка не пропускает запах полуфабрикатной еды и её удобно класть на дно рюкзака. Заваливает сверху пакетом из аптеки. По бокам пихает литровые бутылки с водой и наконец застегивает большой карман. Во второй поменьше идёт свежее тёмно-зелёное полотенце — Эндрю до последнего не верил, что кровь с него отстирается. Проверяет заперта ли входная дверь в прихожей изнутри и натягивает капюшон. Тяжёлая вода в рюкзаке оттягивает плечи назад, но он возвращается в кухню и выходит на задний двор. Запирает дверь на ключ и идёт к безликим кустам, которые никогда не цвели и не плодоносили, но удачно прикрывали брешь в заборе все прошлые годы. Сразу за ним безымянный тупик, заброшенный мусором и если быстрым шагом, то до серого, когда-то недостроенного, а ныне пустующего дома минут десять. Телефон в доме остался и проверить точно возможности нет, но это ему не сильно-то и нужно. Участок заросший, даже крыльцо закрывают ветки какого-то вымахавшего в росте сорняка. Дверь поддаётся только после рывка, припрятанного под крыльцом лома, его он забирает с собой внутрь. Прислушивается к серым стенам, вроде никого, но на всякий случай обходит комнаты. Оконные деревянные рамы уже гниют, никто не позаботился о них вовремя, и древесина отсырела, а потом поползла чернота. Убеждается, что никто не пробрался в дом в его отсутствие, и возвращается в коридор. Узкий проход с лестницей вниз, ведущий в подвал неприметный, скрытый даже, а железная дверь кажется непреодолимым препятствием для случайно забредших бродяг или шарящихся в поисках приключений подростков. Ни тех, ни других за эту неделю Эндрю не видел, но осторожность лишней не бывает. Ключ с громкими стуками проворачивается и тот, кто находится внутри, уже знает о его визите, если не вырубился опять. С пола тянет слегка сыростью и холодом, не самые лучшие условия, но выбор не велик. И точно, глаза человека, закутанного в одеяла на матрасе у стены приоткрыты, когда он доходит до самого дальнего закутка на тусклый свет лампы. Батарейки в ней видимо садятся, потому что раньше она светила ярче, Эндрю это точно помнит. Опускает на пол, привалив к матрасу боком рюкзак и стягивает капюшон. Рыжий опускает натянутую по самый нос горловину свитера, чтобы поменьше дышал пылью, и вымученно улыбается ему бледными потрескавшимися от сухости губами. — Привет, — хрипловатым тихим голосом выдаёт неНил. — Тебя сегодня похоронили, — делится новостями блондин, сев на край матраса и подтащив рюкзак поближе. Достаёт воду, пакет из аптеки и пока не успела совсем остыть, еду в запотевшей упаковке. — Уже? — удивляется рыжий, медленно приподнимаясь на руках, чтобы посадить своё измученное израненное тело и облокотиться спиной на стену. — Неделя прошла, — пожимает плечами блондин, отрывая от пластиковой тарелки полиэтилен и, воткнув в спагетти с ароматными тушёными овощами и мясным фаршем одноразовую вилку, вкладывает в забинтованные руки парня. Держать тёплый низкий контейнер в руках приятно, но он хмурится, когда ничего внутри даже отдалённо напоминающее голод не возникает и Эндрю уже знает этот взгляд, поэтому безжалостно велит: — Через силу, ты должен есть. И раньше он бы поспорил с Миньярдом, но только не после всего, что он для него сделал. Не после того, как спас, рискуя собственной жизнью. Не после того… Горло отзывается несильной ноющей болью, но по пищеводу спускается тепло и это даже приятно. Наверное, что-то нарушено, и он просто не может осознать свой голод. Эндрю убеждается, что тот не намерен бросать еду и только потом отворачивается, принимаясь дербанить бумажный пакет. На матрас летят бинты, пластыри, вата, бутыль с антисептиком, какие-то мази. В слабом свете блондин читает названия мазей. Неплохо. — Как Лисы? — тихо спрашивает неНил, отправляя в рот вилку. — Чрезмерно сопливые, — отзывается Эндрю, закатив глаза, — И ты не будешь об этом думать. Поплачут и успокоятся, никто из них не пострадал, вины тут твоей нет. Рыжий благоразумно молчит, он не хочет затевать споры, у него на это ещё маловато сил, Эндрю придётся подождать, прежде чем они вернутся к своим словесным баталиям. — Что насчет обезболивающего? — спрашивает блондин, повернув к нему голову и, когда тот едва заметно кивает, кивает тоже, уже вытянув ополовиненный блистер с белыми капсулами. Протягивает к его рту одну и, когда рыжий послушно принимает, протягивает открытую бутылку с водой. Пить с чужих рук не очень удобно, но он не жалуется. — А Кевин? Это что? Попытка пошутить? Оживает значит. — А Кевин пострадал от моих рук. — Я косвенно виноват, — замечает рыжий и протягивает ополовиненный контейнер, — Не могу больше. — Надо сменить повязки, — Миньярд забирает контейнер и вспоминает, что перевзка — это тот ещё квест здесь, в подвале. — Дай мне несколько минут, — просит парень со сбившимся дыханием и опускается медленно боком на матрас. Да, ему тяжело долго в вертикальном положении и за ними вроде никто не гонится, чтобы подгонять его. Эндрю берется за вилку и отправляет в рот кусок мяса. Вроде индейка. Или утёнок. Опять забыл поесть. Просто вне этого подвала он забывает думать о себе и думает только о том, как успеть сюда вернуться до того, как его рыжей проблеме стукнет в голову что-нибудь. Что-нибудь вроде очередной вины, и он решит, что предоставляет для Миньярда угрозу, и попытается смыться, как делал сотни раз до этого с сотнями других людей. «С тобой всё иначе» — шепчет голос в голове. Почему иначе? Потому что он так сказал? «Он обещал тебе больше не убегать» — напоминает голос. Ну да, обещал. Пустой пластик отставляют на пол, Эндрю потом унесёт весь мусор и избавится. Любые улики — это риск. — Ты можешь лежать, — говорит Эндрю, — Да или нет? — Да, — сразу же, не задумываясь отвечает неНил. Миньярд сдвигает одеяло и открывает доступ к правой ноге. Не стягивает носок, просто опускает и наоборот задирает мягкую ткань штанов. Повязка, обхватывающая ногу желтая, с редкими пятнами просочившейся крови. Убирает все грязные бинты и вату. Подкладывает марлю под ногу и щедро пшикает антисептиком, пока каплями вниз не побежит. Едва заметно пенится на кровяных участках и, скорее всего, жжётся, но парень молчит, только выдыхает шумно. Густо накладывает мазь и накладывает свежие белоснежные бинты. Поправляет одежду и накрывает одеялом. Указывает на руки и тот тут же подчиняется, вытянув их из-под одеяла. Сетка порезов и ожоги покрывает их так плотно, что в Эндрю каждый раз поднимает тёмная волна. Грёбаным садистам просто повезло, что они уже мертвы. Только сдохли, по мнению блондина, слишком быстро и легко. Почему больные ублюдки всегда уходят легко?! Торсу тоже досталось и не столько внешне, сколько несчастным ребрам, а у Эндрю даже нет возможности отвести его на рентген, чтобы убедиться — ушибы, трещины или переломы? Не даст он отвести себя, даже найди Миньярд какую-нибудь подпольную лечебницу, косящую под ветеринарку. В последнюю очередь лицо. Безумно красивое и изуродованное сумасшедшей сукой. Миньярду жаль его боль, а не красоту. Для него черты лица всё так же симпатичны. Смочить один край полотенца водой и пройтись по открытым участкам кожи, уже без крови, а в первые дни Миньярд оттёр маленькое море. И следом сухим концом. Становится значительно свежее, рыжего это немного бодрит всегда. Он едва ли не считает дни до того, когда можно будет залезть в воду целиком и неважно где — в дешёвом мотеле, где даже удостоверение личности не спрашивают или под покровом ночи в какой-нибудь речушке за городом. В жизни беглеца было и то, и другое. Напичкать противовоспалительными и достаточным количеством воды труда не составляет, пациент очень сговорчив. Собрать мусор и испачканное полотенце в рюкзак дело минутное. Натянуть капюшоны и свернуться под толстым одеялом вдвоём. Прижать к себе болезненное тело и велеть засыпать. Миньярд не уснёт. Он слушает чужое прерывистое и медленно выравнивающееся дыхание. Чувствовать его живое тепло и биение сердца дорогого стоит. Он бы остался с ним здесь на дни и недели, но должен каждый день возвращаться в дом, проверять никто ли не шастает по округе, вынюхивая чего и изображать отчаянного, горем убитого друга… бойфренда. И, когда он возвращается домой, его ждёт небольшая неприятность. Окно на втором этаже в комнате Аарона горит желтым. Вот только его здесь не хватало… Эндрю забирает из машины бутылку виски и оставляет рюкзак. Выходит на дорожку перед домом и плетётся к двери, очень вовремя. Занавеска в окне дергается, когда кто-то выглядывает на улицу, но Миньярд не поднимает взгляд. Делает вид, что не заметил и думает, что скажет, когда начнутся осточертевшие вопросы.