Цветы

***

Давай встретимся?

Хосок откидывается на спинку стула и незаметно от близких заглядывает в свой телефон, держа его под столом, чтобы не отвлекать взрослых, бурно обсуждающих очередные взрослые темы: экономика, политика, философия. Единственное сообщение освещает нижнюю часть деревянного стола и чуть режет глаза, заставляя парня невольно прищуриться и нахмуриться, а после быстро стереть с своего лица какие-либо намеки на переживание: — Все в порядке, Хосок-и? Кто пишет тебе в такое время? Мама вытирает о фартук влажные руки и проходит к Чону, кладет ладонь на его плечо и мягко поглаживает, заинтересованно заглядывая под стол, в телефон собственного сына. Хосок тут же блокирует его и улыбается тепло, поворачивает голову к маме, пока внутри все сжимается от того, что написал его лучший друг. — Да так, спам, — Хосок широко улыбается, и семья, замолкнувшая из-за вопроса матери, переглядывается с улыбками и вновь начинает обсуждать то, какая же завтра должна быть погода и почему лапша быстрого приготовления так подорожала. Родители Хосока — высокопоставленные люди, которые обожают теплые посиделки с семьей по субботним вечерам и атмосферные разговоры на светлом крыльце их дома с чашкой кофе прохладным утром. Они не видят никого, кроме друг друга и своих близких, остальные — мошки, которые надоедливо болтаются рядом, как бы ни стараешься от них избавиться — не получается; кажется, что их становится лишь больше. Родители Чона зависят от общества, от того, как их видят со стороны, и вздергивают нос выше, проходя мимо «низких» людей с зависимостями или недостаточно хорошей заработной платой. А Хосок связался с тем, с кем его родители никогда не связались бы. Юнги — маленький тихий комочек безмолвного счастья и восхищения, которое можно увидеть только тогда, когда Мин широко распахивает глаза и в них начинают сверкать блики, так похожие на светлячков в темное время суток. Юнги любит играть на гитаре и хриплым голосом с мягкой улыбкой на губах проговаривать слова, не переходя на высокие ноты; любит странно двигаться от мороза, съеживаться, как котенок, морщить нос и утыкаться в вязаный его мамой шарф, такой старый, но безумно ценный. Юнги любит баскетбол по воскресеньям, кричит громче всех и срывает голос, а потом, после матча, заходит в аптеку, чтобы купить те самые леденцы, помогающие при сорванном голосе. Юнги сам играет в баскетбол и делает это не хуже тех самых, из-за которых кричит вне себя на трибунах и подскакивает каждый раз, стоит тяжелому мячу попасть в корзину соперника. Школа приглашала его в свою команду, но Мин лишь неловко передергивал плечами и склонял голову к плечу, выглядя при этом так, словно он чувствует вину за то, что каждый раз отказывает. Он любит баскетбол, обожает, не может жить без него — по крайней мере сам так говорит, но сейчас он не может себе позволить что-то помимо учебы и редких встреч с Хосоком вне школы. Юнги мягкий внутри, безумно теплый, хоть снаружи и выглядит таким серьезным, и Хосок всегда поражается, как внутри такой глыбы льда может быть такое солнце и каким может быть лёд, что внутреннее солнце не в силах растопить все, что находится снаружи. Мин Юнги как кот: он любит ласку, внимание, а иногда и молчание, которое повисает временами, чтобы он мог оглянуться и насладиться как местом, где он находится, так и человеком, который не старается разрядить обстановку глупыми словами. Юнги — единственный человек, которому Чон доверяет себя «на все сто процентов», как любят выговариваться его одноклассники. Мать пожимает плечами и оставляет сына в порядке, отходя к отцу, сидящему вместе с дедушкой, бабушкой и своей дочерью. Давон заинтересованно уставилась на Чона еще в тот момент, как мама подошла к нему с вопросом. Однако и сейчас она продолжает своими наивными глазами осматривать лицо брата, сдерживая на пухлых губах усмешку.

Прямо сейчас?

Хосок быстро отправляет сообщение, не обращая внимание на свою сестру, которая подпирает голову рукой и щурит глаза, все же усмехаясь. Она смотрит на замершего Чона еще несколько секунд, после чего фыркает и взглядом утыкается в содержимое своей тарелки, давая Хосоку время для того, чтобы перевести дыхание и оглянуться по сторонам.

Да. Сможешь подойти к магазину на углу? И возьми зонт, пожалуйста.

По спине Хосока пробегаются мурашки, он не замечает, как сестра вклинивается в разговор старших на тему ее будущего и недовольно начинает доказывать, что ее ждет совсем иная тропа жизни; он не замечает, как мать начинает прибираться, как отец безмолвно слушает свою дочь и не перебивает, как бабушка и дедушка недоверчиво косятся на внучку, а Микки уютно укладывается ему прямо в ноги, щекоча своей мягкой шерсткой. Чон поворачивает голову в сторону окна, не до конца осознавая, зачем Юнги просит его взять с собой зонт, но огромные водные капли, которых не слышно из-за хоть и тихо, но все равно перебивающего их радио, бегут по наружной поверхности стекла вниз, а за ней темнота, разрывающаяся лишь парой-тройкой фонарей, сопровождающих дорогу от светлого крыльца частного дома Чонов вниз, вдоль таких же домов.

Ты тепло одет?

Хосок ведь знает, что нет. Юнги никогда не одевается тепло, у него нет какой-либо кофты как таковой. На его теле лишь старые футболки, а потрепанные вязаные свитера он носит только зимой, когда становится намного холоднее. Чон за все годы их дружбы никогда не видел Мина в куртке зимой и в кофте, толстовке летом. Юнги будто и вовсе все равно до своего здоровья, и Хосок безумно волнуется каждый раз, как бы тот не слег с лихорадкой. Однако Мин поражает его своим здоровьем, заболевая не чаще одного раза в полгода.

Я в футболке.

Чон хмурится и оглядывается по сторонам. Он несколько секунд смотрит на сестру, которая продолжает спорить с бабушкой и дедушкой, потом на мать, достающую из холодильника куриные котлеты, сделанные собственноручно ею же, и на отца, прикрывшего глаза ладонью и покачивающего головой в этом балагане. Хосок медленно поднимается из-за стола, так и не доев ужин, подходит к матери и обнимает её со спины, пока та перекладывает котлеты на тарелку. Микки преданно увязывается следом, махая своим хвостом и звеня брелочком на своем ошейнике. — Мам, — тихо тянет Чон, — А можно я возьму несколько котлет? Женщина улыбается и поворачивает голову к сыну, сверкая свои ямочками на щеках, мажет губами по чужой щеке и отрезает часть котлеты, чтобы после отдать ее Микки, радостно вставшему на задние лапки. — Ты скоро всех котов на этой улице приручишь. Откормишь их, они придут к нам под дверь, и что мы будем делать? Мы же не сможем их взять, ты же знаешь, у Давон аллергия, да и не думаю, что Микки будет рад новому соседу. — Не придут, — выдыхает Хосок и улыбается, сверкая абсолютно такими же ямочками, как и у собственной матери, ухватывает одну котлету и отправляет её в рот, понимая, что все это время приручивает только одного кота. — Разве что, может, только один. Чон закусывает губу, думая о том, когда же он все же сможет представить Юнги своей семье. Они дружат уже одиннадцать лет и им приходится постоянно скрывать свою дружбу от родителей. Хосок уверен, что если его родители узнают о том, что он дружит с таким человеком как Юнги, то будут крики, обиды, непонимание, отчуждение, отчаяние и слезы, да и родители Мина, по крайней мере его отец, будут абсолютно так же недовольны этой дружбой. — Ох, у тебя появился любимчик? — мама скидывает несколько самых больших котлет в пакетик и отдает сыну. — Тогда он заслуживает самых больших котлет. Сфотографируешь этого котенка для меня? Хосок забирает пакет и целует маму в щеку, кивая на все слова матери. Конечно, он сфотографирует вовсе не своего любимчика, а первого попавшегося кота на улице, ведь мама не совсем поймет, если узнает, что котлетами кормит вовсе не котенка, а подростка, обожающего этих самых котов. Чон выбегает в коридор под слова матери о том, чтобы он тепло оделся и не забыл зонт, и кричит в ответ, что не забудет. Он быстро одевается, натягивая на себя футболку и теплые джинсы, а потом в коридоре — кофту и кроссовки, берет свой рюкзак, полностью набитый какими-то вещами, запихивает в него зонт. Он оглядывается в сторону кухни и, пока никто не видит, хватает еще одну свою кофту, которая уже маловата для него, но расставаться с ней Хосоку слишком жалко. — Я пошел, — кричит Чон и захлопывает дверь, быстро сбегает вниз по небольшой лестнице.

Ты все еще у магазина на углу?

Да.

Снаружи слишком холодно для того, чтобы быть в одной футболке. Дождь тут же мочит волосы, и Хосок бормочет ругательства, доставая из рюкзака зонт. Он неловко ругает себя за то, что запихнул его в рюкзак вместо того, чтобы просто держать в руках, и раскрывает его над головой, тут же направляясь к магазину, который находится недалеко от его дома. Хосок находит Юнги на корточках под навесом магазина. Мин в одной большой белой футболке, старых кроссовках и дырявых на коленях джинсах, а поодаль лежит небольшой рюкзак. Он поглаживает кота, улегшегося у него в ногах, и улыбается, что-то бормоча себе под нос. Хосок уверен, что Юнги бормочет ласковые слова коту, и наблюдает, как Мин чешет за мягким ухом кота, и тот к нему тянется, мурлычет, головой трется о голое колено парня, доверчиво щуря глаза. — Юнги, — зовет Чон, и парень поворачивает голову, отвлекаясь от кота. Юнги улыбается и кивает головой, возвращаясь к пушистому черному коту с темными глазами, и Хосок подходит ближе, оставляя раскрытый зонт на асфальте под навесом. Чон накидывает кофту на подрагивающие плечи Мина, и тот замирает, взглядом буравя кофту своего друга. — Что случилось? — Я ушел из дома, — хрипло отвечает парень, и Хосок замирает, неверяще смотря на него. — Но ты ведь к утру вернешься? — Чон правда надеется, что Юнги вернется домой, придумает отмазку для родителей, как делает обычно, соврет, скажет, что все в порядке. Именно поэтому родители бы никогда не связались с Юнги. Мин ищет любую возможность не находится дома, и родители его любители выпить, любители пошвыряться бутылками друг в друга. Родители Юнги уже давно говорят о разводе, но дальше слов это не заходит. Просто слова, просто крики, угрозы, слова ненависти, презрения. Из их дома давным-давно исчезла какая-либо любовь. Что такое любовь? Каково это, когда в семье царит понимание и эта самая любовь? Юнги не знает, задает вопросы Хосоку о любви, а Чон рассказывает о вечерних посиделках, несерьезных ссорах, после которых все равно все мирятся и целуют друг друга в щеки, помощи друг другу и теплых словах, которые греют сердце и стекают по нему как сладкий мед. — Шутишь? У меня мать в больнице из-за разбитой головы, а отец дома коллекционирует бутылки, — негромко произносит Юнги, не оборачиваясь, и Хосок делает шаг ближе, тоже садится на корточки и смотрит на Мина, у которого глаза как-то странно блестят в свете вывески магазина. — Ты бы сам вернулся? Хосок прикусывает губу и опускает голову, замолкает, смотря на довольного кота, перевернувшегося на спинку, подставившего живот под прохладные пальцы Мина. У Юнги руки все в пластырях. Хосок никогда не видел, что под ними, но пластырей никогда не становилось меньше: исчезали одни — появлялись другие. Может, под ними синяки, которые Юнги пытается хоть как-то скрыть, может, порезы, ссадины. Юнги всегда вклинивается в ссоры старших, пытается сгладить углы и сглаживает их собой, принимая удары на себя, которые могли бы прийтись кому-нибудь из его родителей. Он терпит, прикусывает губы до крови, но терпит, и Хосок неловко перехватывает ладонь Мина, переплетая с ним пальцы, чувствуя, как холодная кожа обжигает, но Чон улыбается. Ему нравится контраст их рук: кожа, температура, размер. У Юнги руки белые буквально, всегда холодные, лишь иногда становившиеся комнатной температуры и то, когда Хосок берет их в свои, горячие. Под кожей находятся ветви вен, и Чону так нравится разглядывать их, они как реки. Хосок и сейчас разворачивает их руки, цепляет взглядом вены, сжимает чужую руку, такую аккуратную, аристократскую словно, в своей чуть крепче. Он понимает, что Юнги приходится нелегко. Все эти ругань, побои, страшные разборки на кухне поздним вечером и холодная тишина по утрам — это так пугает Чона, что он просто хочет забрать Мина куда-нибудь туда, где этого не будет, где будут лишь поздние вечера с запахом костра и прохладные утра с росой на траве и пением маленьких птиц, куда-то туда, где тихо, спокойно, нет звуков бьющегося стекла и неотмывающихся пятен крови на паркете. — Вот и я не хочу возвращаться. Юнги высвобождает свою руку и поднимается с выдохом. Он смотрит, как Чон достает из пакета одну котлету и отдает коту, улыбается и вскидывает брови, когда Хосок протягивает ему такую же, но берет, откусывает, не отказывается. — Поехали к моей бабушке, — даже для Хосока это звучит неожиданно, он сам удивляется, но не говорит ничего, не извиняется, не собирается что-то исправлять и переводить в шутку. Он выдерживает короткую паузу и широко улыбается, повторяя. — Знаю, звучит абсурдно, но поехали?