Цветы

***

— Здравствуйте, два билета на автобус, пожалуйста, — проговаривает Чон, заглядывая в маленькое окошко кассы, и женщина спрашивает о конечном месте маршрута, говорит, что автобус отбывает через час и предлагает подождать внутри вокзала, выдавая два зелёных билетика. Хосок отдает деньги и возвращается к Юнги, сидящему на лавочке под навесом автовокзала и держащему в руках закрытый зонт. Дождь все еще льет, не утихая, но под навесом так спокойно, тихо, и это вселяет ощущение безопасности. В темноте ничего не видно, но тот настенный фонарь, нависнувший прямо над головой Юнги, теплым светом освещает несколько метров вокруг скамейки, и самого Мина, задумчиво поджавшего губы. — Хосок, — тихо тянет Юнги, когда Чон присаживается рядом и отдает ему один билет, — Я не думал, что ты всерьез это все. Чон смотрит на друга, удивленно вскинув брови, и усмехается: — Ну, я уже купил билеты, так что я серьезнее некуда. Ты должен был понять еще тогда, когда я искал в навигаторе маршрут до автовокзала. Юнги молчит. Капли бьют о навес, и этот шум дождя убаюкивает, будто подхватывает и несет куда-то туда, где не будет проблем или где можно будет забыть про них хотя бы на время. Хосок вспоминает поля, окружающие деревушку, в которой проживает его бабушка, — бескрайние, такие родные. Чон не может вспомнить запах полей, не может вспомнить шум ветра, играющего меж травинок, но он счаслив, что может не один почувствовать это. Он поведет Юнги с собой, они будут бегать среди цветов, которые как раз должны расцвести, наслаждаться летом и светлым чистым небом. Но Юнги не выглядит таким счастливым, он не думает о том, что будет дальше, он не представляет себе летние деньги в деревне, его мысли заняты чем-то другим, чем-то удручающим и горьким. Он опускает глаза и крутит в руках зонт, выглядя так побито, что Хосок не выдерживает: — Дело в том, что ты остался бы с отцом наедине, верно? Ты поэтому ушел? Или есть что-то иное? — Чон поворачивается всем корпусом своего тела к Юнги и складывает руки на своих коленях. Мин думает, не рвет вновь образовавшуюся тишину между ними. Он словно наслаждается ей, наслаждается моментом прямо сейчас, обдумывает, что сказать, и переводит взгляд с зонта на Хосока, закусывает губу. Его выражение лица быстро меняется, из задумчивого и светлого становясь хмурым, омраченным. — Да нет, ты прав, в этом и дело. Я не хочу больше выдерживать его побои, а потом пытаться закрыть это все этими же тупыми пластырями, — шипит Юнги, и лицо его омрачняется ещё больше, а меж бровями залегает маленькая морщинка. — На самом деле, у меня была надежда, что ты серьезно сказал про то, чтобы уехать в деревню, к твоей второй бабушке, ведь так я смогу хоть немного отдохнуть от криков и кулаков своего отца, — Мин замолкает на секунду, и тень исчезает с его лица, а на губах появляется легкая ухмылка. Юнги фыркает и подпирает голову рукой, упираясь локтем себе в колено. — Я рад, что мы правда едем. Только вот она точно будет не против? Хосок не сдерживает улыбку, хоть и видит, что Юнги специально переводит тему, лишь бы не говорить об отце, и щурит глаза, откидывается на спинку скамейки, наклоняет голову к чужому плечу, чувствуя на щеке ворс собственной кофты на плечах Мина. — Она наслышана о тебе. Думаю, она будет счастлива увидеть тебя воочию. Чон чувствует, как чужие плечи наконец покидает напряжение, и Юнги виском к чужой макушке прикладывается, прикрывая глаза. — Я рад. Часы на высокой башне вокзала бьют 3 часа ночи, а вот так вот, прижимаясь друг другу, становится будто теплее. Мин не ерзает, не двигается, словно забывает даже дышать в тот момент, как голова Хосока касается его плеча. Минута за минутой проходит, время течет медленно, лениво, и наконец подростки проваливаются в сон, тихий, легкий, невинный. Юнги перед тем, как полностью заснуть, ухватывается за теплое запястье друга, словно за последнюю возможность спасения, а Чон улыбается уже в полудреме, почувствовав такую приятную прохладу на собственном запястье. Хосоку снится, как Юнги идет по полю, усыпанному розовыми астрами, а в темном небе светит созвездие Девы, утирающей слезы. Светлячки освещают Мина, идущего спиной вперед и улыбающегося Хосоку так нежно, трепетно. Его улыбка словно освещает ярче светлячков, от нее внутри все теплеет, мёдом разливается, и Хосок навстречу Мину кидается, обнимает, и они оба валятся на розовые астры, которые склоняют свои бутоны и вдруг раскрываются одна за другой, представляя места для светлячков. Юнги под Хосоком такой мягкий, такой нежный и так похож на только что раскрывшийся цветок, тянет руки к лицу Чона и улыбается так широко, что в груди у Хосока что-то колет, екает.

Ты такой прекрасный, Юнги…

Мин на это только смеется, сжимает чужое лицо в ладонях и притягивает Хосока к себе, замирая в нескольких сантиметрах от чужих губ, и шепчет так горячо, что по шее и спине Чона мурашки пробегаются.

Раз ты можешь сказать это, то может тогда скажешь, почему твое сердце сходит с ума?

Сердце Хосока замирает, он не может оторвать глаз от такого Юнги, не видит, как ветер срывает с цветов все лепестки и вьет ими по воздуху, как светлячки поднимаются ввысь вместе с ветром и лепестками, смотрит только на Юнги и сам не знает, что хочет сказать, но знает, что должен, и слова застревают в горле, кроме:

Юнги, я…

— Молодые люди, вы автобус пропустите! — звонкий женский голос разрывает сон, и Хосок вздрагивает, голову вскидывает, ударяя случайно ей голову Юнги. Тот ойкает, за ушибленное место рукой хватается. — Извини, пожалуйста, — лепечет Хосок, забыв сон, как только та женщина из кассы решила разбудить двух подростков. — Пойдем быстрее, мы правда можем пропустить автобус. Юнги сонно моргает, но поднимается с скамейки, поднимает зонт, который, кажется, выпал из рук Мина, когда тот уснул, с асфальта, берет свой рюкзак и фыркает, когда Хосок паникует и хватает его за руку, тащит в сторону автобуса, открывшего свои двери для людей. Они занимают места у окна в конце автобуса — Юнги у самого окна, Хосок у прохода. Оба рюкзака приземляются на пол автобуса в ногах Чона, а Мин тут же прикладывается виском к окну и прикрывает глаза, явно собираясь досмотреть сон, из которого его так резко выдернули, пока Чон смотрит на него, ухватываясь за длинные черные ресницы, и правда задается вопросом, всегда ли они были такими пушистыми. — Что-то сказать хочешь? — приглушенно спрашивает Юнги, приоткрывая один глаз, и Хосок прикусывает губу. — Нет, вовсе нет, вернее… — бормочет Чон и мягко хлопает себя по груди, не понимая, что с ним не так. — Я разбужу тебя, когда мы будем подъезжать. Спи. — А ты не собираешься вздремнуть? Я готов подставить тебе свое плечо как самый настоящий друг, — Мин гордо хмыкает и, получив мычание в ответ, пожимает плечами, вытирает уголки губ пальцами, после чего трет сами губы, еле слышно ругаясь. — Черт, у тебя нет гигиенички? Губы сушит. Чон наклоняется и расстегивает свой рюкзак, надеется, что Мин не смотрит на него в ожидании, ведь почему-то ему так не по себе сейчас, так нервно и непонятно до того, что пальцы не слушаются, а в горле ком застревает. Гигиеничка находится в боковом кармане, и Хосок распрямляется, кидая взгляд на Юнги, который спокойно наблюдает за действиями друга и жмется к окну. — Вот, — Чон протягивает вещь Мину и отдергивает руку, когда тот случайно касается своими пальцами его ладони. С каких пор чужие касания током отдаются, Хосок не понимает. Юнги вскидывает брови, но ничего не говорит, снимая колпачок и намазывая гигиеническую помаду на свои сухие губы. Хосок подвисает. Его хватил солнечный удар уж точно, иначе нет объяснений, почему он так следит за чужими пальцами и губами, которые выглядят так мягко, несмотря на слова Юнги, и ему все равно, что сейчас солнца нет на небе, только луна, которая уже почти зашла за горизонт, и тучи, что устали плакать и решили открыть всем красоту сияющих далеких звезд.